Девушка с карими глазами

* * * * * *

— Нюра! Нюра! Это улица Чехова! Вот тут мы шли в поход!

— А вот магазин школьных принадлежностей! Моя мама мне тут тетрадки брала…

— Сева, давай руку!

Нюра, Лида и Сева Малютин бегут по улице родного города.

Все оставшееся сзади думается им страшным сном.

— Мы дома, дома! — взволнованно повторяет Нюра. Любой привычный переулок вызывает в ней бурную радость, любой камешек думается родным. — Это же все наше, наше!

— Мамочка… мамулечка… мама моя! — прижимая к сердцу руки, повторяет Лида, спотыкаясь от волнения.

Сева бежит рядом с девочками. Он не может сказать, он весёл, что снова видит свой родной город, и встревожен переменами в нем: опустевшие улицы, крест-накрест наклеенные на окнах белые полосы, огромные чёрные надписи на подвалах домов — Бомбоубежище. Значит, в этот самый момент эта страшная война! Она пришла и сюда, в их небольшой мирный город, где все еще полно теплых воспоминаний, где весной на школьном дворе, весело толкаясь, мальчики и девочки планировали на экскурсии, где в зимние каникулы выезжала за город шумная ватага лыжников. В то весёлое время любой раз под Новый год по заснеженным улицам медлительно шествовал к школе румяный Дед Мороз с целым мешком подарков за спиной, а на улицах сновали весёлые, торопливые люди, в окнах светились елочные огоньки, и за каждым окном был праздник.

Сева напряженно всматривается в заколоченные дома, видит около магазина продолжительную очередь стариков и дам. Для чего они там стоят? Разве магазин еще закрыт? Какие конкретно конкретно усталые лица у этих дам! Сева думает о своей матери. Сердце его сильно бьется, и радостная улыбка снова появляется на губах. Быть может, сейчас мама что-то чертит за огромным столом. Сева видит склоненную голову матери, чуть-чуть растрепавшиеся мягкие волосы. Мама, ты еще ничего не знаешь, а я уже тут!

Люди с громадным удивлением наблюдают вслед бегущим по улице ребятам. У всех троих толстые байковые кофты, похожие на медвежьи шкурки, и радостные, весёлые лица. Люди так соскучились по весёлым лицам ребят!

…Вот сквер! Вот переулок! Колонка! Тут, за калиткой, уже виден дом Пети Русакова. И небольшой флигель, где живет Мазин.

Девочки замедляют движение, еле переводят дух:

— Зайти? Заявить, что они уже едут?

— Нет, нет! Это позднее. Раньше домой! К нашим мамам!

Они пробегают еще одну улицу.

Школа! Вот она, красная крыша родной школы!

Школочка, миленькая! Что там сейчас? Идут ли уроки? Быть может, все учителя ушли на фронт, а учительницы с небольшими детьми уехали. Так как все матери увозили своих детей! С кем же занимаются юноши? Возможно, юноши кроме этого уехали. И где на данный момент Сергей Николаевич? Скорей бы выяснить, пишет ли он!

Может, на одну минутку взглянуть в школу? Нет, нет! Это позднее. сейчас к родителям!

Еще и еще переулки, улицы… Тут знаком любой столбик, любой двор… И вот уже…

Все трое останавливаются перед зеленой калиткой.

— Мой дом! — задыхаясь, говорит Сева.

Девочки распахивают калитку настежь:

— Беги же, беги, Сева!

— А вы… как же? — неуверенно задаёт вопросы мальчик. — Одни?

Лида тянет его за рукав к калитке.

— Может, пойти с тобой, Сева? Может, нам с Нюрой пойти? — задаёт вопросы она, оглядываясь то на Севино крыльцо, то на продолжительную улицу, где стоит ее дом и где ожидает ее мама.

— Нет, нет! Идите… я один… Идите скорее!

— Мы тут… мы рядом, — бормочет Нюра.

Девочки оставляют его и, частенько оглядываясь, бегут дальше.

Помимо этого тут, в родном городе, им страшно расставаться. Сева машет рукой, бежит к крыльцу.

Дверь открыта, но в квартире пусто. В общей кухне не слышно гудения примусов. У соседей висит замок. Сева медлительно открывает дверь в свою комнату. Через занавешенные окна чуть-чуть пробивается свет. Мамина кровать смята, на столе лежат луковица и кусок хлеба… Чьи-то нечистые, запачканные глиной башмаки попадаются под ноги. В углу, на письменном столе, сложены Севины книжки… Сева оглядывается, ищет записку. Уходя, мама частенько оставляла ему записки…

На улице грохочет грузовик; какая-то женщина в неотёсанной солдатской стеганке прыгает с машины и идет к крыльцу. Сева выглядывает из своей комнаты в коридор:

— Не понимаете ли вы, где моя мама?

Женщина останавливается на пороге, сдергивает с головы платок:

— Сева. Боже мой… Сева.

Сева утыкается лицом в солдатскую стеганку:

Лидина мама на работе. Девочка бежит к ней в незнакомое учреждение, долго стоит под воротами и требует дежурного разрешить войти ее к маме. Дежурный звонит по телефону.

Лида тянется к трубке, подпрыгивает.

— Это я, мамочка, золотая, родненькая. — кричит она.

Разговор обрывается. Дежурный гладит Лиду по голове:

— Бежит твоя мама, бежит…

Одна, другая секунда кажутся девочке вечностью. Позднее дощатая дверь в конце коридора обширно распахивается, и Лидина мама, живая, настоящая мама, кидается к своей дочке. Она ощупывает ее голову, плечи, целует в глаза, в щеки, смеется и плачет, плачет и смеется…

— В то время, в то время, когда же? Откуда. Все вы приехали? С Митей?

Лида ловит мамины руки, обнимает ее, заглядывает ей в глаза.

— Нет, мы просто… мамочка, там такая война… мы одни… на самолете… — непоследовательно говорит она между поцелуями. — Нас три дня держали в Москве, хотели куда-то эвакуировать. Мы еле-еле упросили, … Мамочка, родненькая.

А на другой улице перед забитой наглухо дверью стоит Нюра Синицына.

— Уехали… уехали… — растерянно повторяет она.

Тихо обходит пустой дворик и, прислонившись головой к забору, замечает на улицу:

Сева Малютин совместно со своей мамой бежит по мостовой. Сева перебегает на тротуар, толкает плечом калитку, хватает Нюру за руку:

— Вот она, мама! Вот она!

Севина мама гладит девочку по голове, обнимает ее за плечи:

— Нюрочка, твои папа должен был уехать — его послали Уфу. Он очень опасался покинуть твою маму одну, а мама плакала и не хотела уезжать, она все ожидала тебя. Мы с Лидиной мамой заходили к ней перед ее отъездом и давали слово, что ты поживешь пока у нас. Отправимся к нам, Нюрочка! Так как вы с Севой товарищи.

Нюра соглашается, вытирая слезы. На улице она еще раз оглядывается на свой дом. А на углу их догоняет встревоженная Лида.

— Нет, Сева, нет! — говорит она, обнимая подругу. — Нюра отправится к нам. мы с ней никогда не расстанемся, мы всю жизнь будем совместно!

В то время, в то время, когда Павел Васильевич, не дождавшись сына, ушел на фронт, тетя Дуня осталась одна. Таня обучалась на краткосрочных курсах сестер и работала в госпитале, где проводила дни и ночи.

Иногда она забегала задать вопрос, не слышно ли чего о Ваське, о Павле Васильевиче. Тетя Дуня делилась с ней своим горем, любой раз читала и перечитывала письма Павла Васильевича, где он писал, что работает машинистом в санитарном поезде, вывозит с передовой раненых, что писем он в далеком прошлом не получает и не знает, возвратился ли его Рыжик. В каждой строке чувствовалось острое отцовское горе: …Увижу ли в то время, в то время, когда, обниму ли своего вихрастого?

Таня прижималась к плечу тети Дуни, плакала вместе с ней. Позднее вскакивала, наскоро вытирала слезы:

— Погоди, чайку совместно попьем… конфеты я по карточкам взяла, — удерживала Евдокия Васильевна.

— Некогда. Побегу я, работы у нас много! — торопилась Таня.

В городе было тревожно. Бомбежки учащались. У магазинов и лавок, прислушиваясь к отдаленной стрельбе и гудению за тучами, молчаливо стояли очереди. У деревянных домов дети наливали водой бочки, волочили по улице мешки с песком: девушки торопливо бежали с лопатами, на ходу завтракая только что взятым хлебом; по мостовой громыхали машины, шли красноармейцы; из депо слышались паровозные гудки. Воющий звук сирены разгонял народ. У ворот появлялись дежурные с противогазами, дети хватали рукавицами и тряпками зажигательные бомбы, засыпали их песком, лезли на крыши и, задрав кверху головы, возбужденно следили за воздушным боем.

Иногда вечером на затемненный город враги сбрасывали ракету. В ее мертвенно-беловатом свете бросче выделялись дома и палисадники…

Военная обстановка неспешно втягивала и тетю Дуню. Наравне со всеми женщинами она дежурила во дворе, деловито распоряжалась детьми, загоняла в бомбоубежище зазевавшихся граждан… Мирный порядок ее жизни нарушился.

Стоя на дежурстве, тетя Дуня наблюдала на непрерывно двигающиеся белые столбики прожекторов и думала о родном любимом Паше и о Ваське… От гудения юнкерсов и мессершмиттов сердце у нее начинало сильно биться, к горлу подступала тошнота. И в то время, в то время, когда, настигая врага, появлялся стремительный ястребок, она дрожащей рукой крестила его.

— Господи, помоги ему! Господи, не допусти погибнуть!

Побывав один раз в госпитале у Тани, она пришла домой негромкая, собрала в пакет сберегаемые для Васька конфеты и отнесла их раненым.

— Возьми… возьми… Там поделите меж собой… Чайку попьете… — совала она в руки бойца пакетик.

— Ну что ж, благодарю, мамаша… Без конфет обойтись вероятно — внимание дорого, — принимая презент, сказал раненый.

— Одинокая я… — плакала тетя Дуня. — Племянник у меня был, брат…

— Мы все чьи-нибудь племянники, да братья, да сыновья, а Отчизна у всех одна, всех под своим крылом держит! — вздыхал раненый.

— Видно, все в войну породнимся, — улыбалась через слезы тетя Дуня.

И частенько сказала Тане:

Может, оказать помощь в чем необходимо, так ты скажи, прибеги.

В данный дни тетя Дуня не топила печь. Она сидела одна в пустой, холодной комнате, уронив на колени руки. На столе стоял недоеденный вчерашний суп. С угольника замечали на тетю Дуню приятели, дорогие лица Трубачевых. Павел Васильевич с ласковой укоризной улыбался сестре, как словно бы бы выговаривая ей за беспокойство о нем. Мать Васька наблюдала из рамки глубокими ясными глазами; эти глаза как как будто бы бы искали кого-то в комнате и, не находя тех, кого искали, останавливались на тете Дуне. Цветная фотография Васька заслоняла портреты его своих своих родителей. голубой глаза мальчика смеялись, золотой чуб торчал вверх, на рукаве матросской курточки блистал якорь.

Тетя Дуня медлительно отводила взгляд, и по лицу ее текли слезы.

На дворе уже стояла глухая осень, в окна царапались голые ветки деревьев. Было сиротливо и неуютно и на дворе и в комнате.

Тетя Дуня встала, накинула шаль.

Пойти в домоуправление выяснить — может, что нужно оказать помощь.

Внизу хлопнула дверь, по лестнице кто-то быстро поднимался, как словно бы бы две пары ног перегоняли друг дружку.

— Евдокия Васильевна! Евдокия Васильевна!

Тетя Дуня, уронив шаль, ринулась в кухню, бессильно опустилась на табуретку.

Девочки говорили быстро, перебивая друг друга:

— …Васек уже едет! Они дружно — Одинцов, Мазин, Саша Булгаков, Русаков! Нас отправили на самолете, но мы целых три дня жили в Москве. Они скоро, скоро будут дома! Они уже, предположительно, перешли через фронт и сели на поезд…

Тетя Дуня пришла в сознание, подняла побелевшее лицо, тихо пошевелила сухими губами:

— Васек… через фронт.

— Ну да… Вы не опасайтесь! С ними Митя и дядя Яков. Дядя Яков знает все тропинки. Они уже, предположительно, перешли. Не опасайтесь за них! — успокаивали девочки.

Тетя Дуня неожиданно улыбнулась, прочно обняла обеих и сдержанно сказала:

— Что ж, буду ожидать. Благодарю вас, девочки…

В то время, в то время, когда Лида и Нюра ушли, она вспомнила , что необходимо было хорошенько расспросить их, выяснить, где остался Васек, через какой фронт он будет переходить.

Мысли тети Дуни мешались. Представление о фронте складывалось из чьих-то рассказов, обрывков прочтённых книг и, главное, из военных картин в кино.

Перед глазами встали тяжелые танки, ползущие по взрытой земле, чёрные столбы дыма, изломанная колючая проволока, падающие люди… и среди них маленькая фигурка Васька…

Тетя Дуня схватилась за голову, застонала…

Ночью ей снились страшные сны. Не легко переваливаясь с боку на бок, на Васька двигался фашистский танк. Тетя Дуня металась в кровати:

Посторонись, Васек, голубчик! Задавит.

А откуда-то с плаката спрыгивали длинноногие чудовища в железных касках и направляли на Васька пулеметы. Позднее скручивали ему назад руки… Тетя Дуня строго наблюдала в голубой бесстрашные глаза племянника:

помни, Васек: мы Трубачевы. Умирать один раз!

рассвет поднял тетю Дуню на ноги, рассеял мучительные кошмары. Сердце ее неожиданно обожгла тёплая радость, что Васек жив, что, быть может, он уже близко…

Вечером в городе завыла сирена. Тетя Дуня нормально вышла на дежурство и, шагая по двору с противогазом, звучно руководила:

— Граждане! Спускайтесь в бомбоубежище! Нормально, дорогие, нормально. — Но душа у нее самой была неспокойна.

Васек Трубачев, Саша Булгаков, Коля Одинцов, Мазин и Русаков приехали поздно вечером. Родной город встретил их жёстким, предостерегающим воем сирены. Перебегая от дома к дому, под грохот орудийной пальбы товарищи пробирались по улицам. На вокзале Саша встретил соседского паренька, который поведал, что семья Саши Булгакова уехала вместе с заводом на Урал. Вначале Саша растерялся от этого известия, но, в то время, в то время, когда над городом проплыли германские мессершмитты и от орудийной пальбы задрожала земля, он крикнул на бегу Трубачеву, закрывая обеими руками уши:

— Мелок мелка на громадном растоянии! Там нормально! Молодцы они, что уехали!

— Ко мне бежим — я всех ближе! — не слыша его, отвечал Васек.

У двора Трубачевых стояла тетя Дуня в кожаной куртке, с противогазом на боку. Васек и его товарищи чуть не сбили ее с ног и, выяснив, остановились как вкопанные.

— Тетя Дуня! — Васек повис на ее шее. — Тетечка, здравствуйте!

Тетя Дуня ахнула, обхватила его за плечи, потащила в дом.

Товарищи, смущенно улыбаясь, двинулись за ними.

* * * * * *

В маленькой кухоньке тускло горела лампа. Юноши скинули у порога вещевые мешки.

— Батюшки, живой пришел. Паша-то, Паша выяснит. — поворачивая во все стороны Васька и прижимая его к себе, бормотала тетка.

— Где папа? Тетечка, где папа? — вырываясь из ее рук, кричал Васек. — Где он?

— Пишет, пишет нам отец. Сутки назад письмо послал — раненых возит… сейчас сменюсь с дежурства, найду письмо-то… Вот, ешь пока… да гостей угощай своих! — торопливо сказала тетя Дуня.

— Это не гости — это мои фронтовые товарищи! — горячо сказал Васек. — Ты ничего не жалей им, тетечка. Мы последний кусок совместно делили.

— Да разве мне чего жалко? Что ты! Что ты, господь с тобой. Ешьте, выпивайте, были б живы… — нервничала тетя Дуня, извлекая на стол всякие кулечки, баночки. — Ешьте, ешьте, а я побегу…

Батюшки, Васек у меня дома! В бомбоубежище, что ли, их свести? Не случилось бы чего! — с волнением думала она про себя, звучно убеждая граждан не беспокоиться.

А на данный момент усталые и голодные юноши, наскоро стёрши в пух и прах все запасы тети Дуни, стояли у занавешенного окна, прислушиваясь к тяжелым ударам зениток и гудению самолетов.

— Отправимся! — нетерпеливо дергал Мазина Петя Русаков. — Меня мать ожидает.

— Нас кроме этого ожидают… Мы отправимся, Трубачев! — торопились Мазин и Одинцов.

— Не требуется, подождите! — удерживал их Саша. — Неожиданно убьют? На самом пороге, поразмыслите только! У самого дома!

Васек колебался. Он понимал нетерпение товарищей. Но на улице была уже ночь, и от шума орудий по спине пробегал неприятный озноб. Ну что, если осколок или воздушная волна.

— Не уходите, юноши! Только до утра останьтесь. А то мы с Сашкой не будем помимо этого и знать, добежали вы или нет. Ну, хоть бомбежку переждите… Давайте заберемся на папкину кровать дружно и переждем. Хорошо? — просил Васек.

Васек прыгнул на отцовскую постель, обеими руками обхватил подушку и, зарывшись в нее лицом, счастливо захохотал.

— Все, все полезайте! Всем места хватит, — приглашал он товарищей, отодвигаясь к стенке.

Широкая, комфортная кровать Павла Васильевича приняла всех пятерых, и через полчаса юноши прочно спали, уткнувшись друг в друга.

Васек заснул последним. Мягкая подушка, как словно бы бы теплая отцовская рука, лежала под его горячей щекой; перед сонными глазами тихо качались и кланялись привычные с детства вещи: Здравствуй, Васек, здравствуй, Рыжик… Васек жмурился, как от солнца. Но сон его частенько прерывался тяжелыми ударами зенитных орудий. Мальчик ближе придвигался к товарищам.

Мысли его удирали назад — к Мите. Он вспоминал тяжелый, мокрый лес, запутанные тропы, идущих впереди дядю Якова и Митю. Время от времени они перебрасывались словами, о чем-то советовались. Пара раз, поворачивая к ребятам строгое, серьёзное лицо, Митя тихо руководил: Ложись! Они ложились и ползли, прижимаясь к мокрой земле.

Один раз, совсем близко от них, промчались на мотоциклах фашисты. Другой раз, под вечер, переходя вброд речку, они заметили германского воина, стиравшего белье… В минуту опасности Митя быстро взглядывал на ребят; лицо у него становилось твёрдым, как словно бы бы оно было высечено из камня. В то время, в то время, когда опасность оставалась сзади, Митя улыбался им, кивал головой, а Яков Пряник негромко подшучивал, одобряя весёлой прибауткой. Так они шли дни и ночь, и еще дни и еще ночь и только к рассвет третьего дня перешли фронт. Васек понял это в тот момент, в то время, в то время, когда из чаши леса вышли с винтовками три красноармейца…

Васек вспомнил , как, прощаясь, Митя обнимал его и всех ребят по очереди, долго наблюдал в лицо каждому, торопливо повторяя:

Ну, все… Езжайте домой… Поклонитесь школе от меня, юноши…

А дядя Яков, подняв вверх нередкие выцветшие брови, задумчиво сказал на прощанье:

Главное в человеке — честность. От нее все качества.

Хорошие слова у Якова Пряника! О них необходимо еще поразмыслить, но сейчас думать не хочется. Васек мысленно еще раз обнимает Якова Пряника, Митю, передает привет Генке.

Он вспоминает, как, уходя, Митя пара раз оглядывался и кивал головой.

Воспоминания Васька путаются, крепкий сон укладывает его голову на отцовскую подушку…

Прибежав с дежурства, тетя Дуня долго замечала на забавные, сонные лица, оттопыренные по-детски губы, вихрастые головы. С опаской исправила некомфортно согнутую ногу Мазина, положила на подушку голову Пети, покрыла всех пятерых одеялом и с уважением сказала:

— Ишь ты. фронтовые товарищи…

В ОПУСТЕВШЕЙ ШКОЛЕ

Школьный сторож Иван Васильевич сидит в своей каморке под лестницей. Целая пачка писем лежит перед ним на столе. Одев на нос очки, он медлительно разворачивает написанные разными почерками листки, внимательно перечитывает их, сортирует, позднее добывает из ящика ученическую тетрадь в две линейки и, вздыхая, пишет ответ. Ручка вертится в его неумелых пальцах, огромные, жирные кляксы расползаются по бумаге.

— Эхе-хе… — кряхтит школьный сторож. — Не просто и отвечать на письма…

Вот письмо из Магнитогорска от матери Саши Булгакова на имя директора школы:

…изболелась душа за нашего мальчика. Если имеется какие конкретно конкретно вести, сообщите, дорогой Леонид Тимофеевич! Измучились мы, места себе не находим…

Иван Васильевич откидывается на спинку стула и, глядя на эти строки, качает головой:

Не только семья Саши Булгакова не находила себе места.

Прибегали с работы мать Лиды Зориной и мачеха Пети Русакова. Долго медлили, перед тем как постучать в дверь. Тащилась через целый город бабушка Коли Одинцова. Плакала, сидя на крыльце. Перед отъездом на Урал приходили Митины старики и, без звучно посидев, ушли. Мать Коли Мазина лежала в поликлинике — она ни о чем не задавала вопросы.

Иван Васильевич отложил письмо Сашиной матери и взял другой конверт. Из конверта выпал еще конверт с марками и обратным адресом: г. Уфа, детский дом. Писала воспитательница Вали Степановой:

Простите, что частенько тревожу вас, дорогой Иван Васильевич. Нет ли вестей о наших детях? Я писала в Свердловск Леониду Тимофеевичу, но он сам ожидает вестей от вас, потому, что письма приходят на школу. Мне очень не легко. Валя пришла в детский дом совсем ребенком и выросла на моих руках…

Иван Васильевич устало трет лоб. Под глазами у него набухли мешки, лицо осунулось, глаза потускнели; по ночам начала болеть спина.

Измучились мы с вами, Иван Васильевич, нет сердцу самообладания, — много раз сказала тетка Трубачева, навещая старика.

Грозный вынимает из пачки еще одно письмо — пишут родители Нюры Синицыной:

…Примите срочные меры к розыску нашей дочери…

— Эх, дети, дети! — вздыхает Иван Васильевич. — Много слез из-за вас пролито…

В то время, в то время, когда Сергей Николаевич привез первую партию ребят, родители оставшихся встревожились, прибежали в школу, но, узнав, что со дня на дни вероятно ожидать Митю, разошлись по зданиям, обнадеженные. Прошло томительных три дня. Ни Мити, ни детей не было. Школа делала все возможное, чтобы разыскать их: в Жуковку летели телеграммы, по пути следования поезда запрашивались самые громадные станции, Сергей Николаевич пара раз звонил в Киев. Ответы получались неутешительные: Жуковка была разбита, враги бомбили дороги , везде шла эвакуация детей. Маленькая кучка ребят со своим вожатым затерялась в гуще событий. Родители планировали в школе, забрасывали учителя вопросами, но Сергей Николаевич и сам не мог понять, почему Мити с ребятами до сих пор не было. Так как автомобиль должна была в тот же вечер доставить их на станцию, и следующий поезд отходил на Киев в ту же ночь… Преподаватель в маленьких подробностях сказал все как было. Бледный, измученный тревогой за ребят, Сергей Николаевич стал похож на человека, перенесшего важную заболевание. Под глазами его легли чёрные тени, лицо осунулось. Леонид Тимофеевич не терял надежды и как мог успокаивал своих своих родителей.

А над городом уже появлялись вражеские бомбардировщики… Каждая семья провожала на фронт своих родных. Сергей Николаевич явился в военкомат, взял направление в часть и должен был спешно выехать.

Преподаватель покидал город с тяжелым тревогой в душе. Серый от бессонных ночей, он шагал среди своих новых фронтовых товарищей, твёрдый и бессердечный к врагу.

Дорожная пыль клубилась под его ногами, и в глазах неотступно стояли лица ребят.

Фактически сразу после ухода Сергея Николаевича на фронт в городе началась эвакуация. Выезжали детские дома, школы, фабрики, фабрики. Ушел на фронт отец Пети Русакова, уехал с ополченцами отец Лиды Зориной, эвакуировалась вместе с заводом семья Саши Булгакова, Синицыны, не дождавшись дочери, перебрались в Уфу. В том же направлении был вывезен детский дом Вали Степановой. Из роно Леониду Тимофеевичу пришло распоряжение вывезти ребят в Свердловск.

На вокзале толпились отъезжающие школьники. Их сопровождали вожатые и учителя. Многие учителя уходили ополченцами на фронт.

Грозный остался один в опустевшей школе. Каждое утро, потряхивая связкой ключей, он шел по коридору, открывал классы, стирал пыль со столов и парт. Позднее присаживался на ступень маленькой школьной сцены и. подняв вверх голову, слушал, как гудят под потолком осенние мухи.

Под вечер он разбирал пачки писем, взятых на адрес школы. Вытирая со лба обильный пот, старик часами просиживал за своим столом. Иногда, опершись головой на руку, он незаметно для себя задремывал. Во сне слышался ему заливчатый школьный звонок, задорные голоса школьников, дружный топот по коридору…

Во двор, во двор пожалуйте! Вам где приказано гулять? Ишь вы! — кричал Грозный и, просыпаясь от собственного голоса, с испугом оглядывал пустую каморку.

сейчас Грозный не спит, и не во сне, а наяву он слышит топот ног на крыльце, слышит привычные детские голоса. Он медлительно выпрямляется, протягивает руку к своей мохнатой шапке.

На крыльце рукоплещет дверь, с опаской стучат по коридору чьи-то каблучки, со скрипом отворяются двери.

— Эй, кто там? — кричит школьный сторож. Глаза у него блещут, в голосе появляются привычные грозные нотки. — Кто там ходит?

Шум мгновенно стихает. С опаской раскрывается дверь, в нее просовываются головы девочек, за ними выглядывает еще пара голов.

Грозный делает два шага вперед и останавливается.

— Иван Васильевич, миленький! Не выяснили нас? Это мы, четвертый Б… другими словами пятый Б…

— Иван Васильевич, здравствуйте!

Лида и Нюра тормошат старика:

— Не выяснили нас? Не выяснили нас?

Мальчики со всех сторон обступают школьного сторожа:

Девушка с карими глазами

— Здравствуйте, Иван Васильевич! Здравствуйте.

Ключи со звоном падают из рук старика.

В каморку школьного сторожа заглядывает тусклое осеннее солнце. Юноши сидят на сундуке, в кровати, на табуретках, придвинутых к столу. Грозный не спеша надевает очки, с опаской вынимает из конверта листок почтовой бумаги, исписанный громадным почерком учителя.

— Не мне это письмо писано, да вот взял на душу грех — распечатал, — говорит Иван Васильевич.

— Читайте! Читайте! — нетерпеливо шепчут юноши.

— Здравствуйте, дорогой Леонид Тимофеевич! Еще так относительно недавно расстались мы с вами, а думается — прошли годы…

Юноши слушают затаив дыхание, опасаясь пропустить хоть одно слово. Грозный медлительно переворачивает страницу:

— …Среди эвакуированных, попадавшихся нам по пути, я видел много ребят. Все они казались мне похожими на наших. На привале товарищи вспоминали свои семьи. Я слушал их негромкие, душевные беседы и думал о кучке ребят, затерявшихся где-то на украинских дорогах: думал о Мите, мысленно воображал себе Трубачева, Севу Малютина, девочек, Мазина и Русакова, Колю Одинцова… Наутро мы шли в бой. Каждому из нас было что защищать. Я просто не выяснял вчерашних мирных людей, вспоминавших на привале своих детей и жен, — они дрались бешено и упорно, отстаивая каждую пядь своей земли…

Грозный останавливается и поверх очков замечает на ребят.

— Читайте! — шепчут за его плечом взволнованные голоса.

Грозный читает. В каморку медлительно заползают сумерки, серые осенние облака совсем закрывают не сильный, желтеющий свет солнца. Старик придвигается ближе к окну:

— …Прощайте пока, дорогой Леонид Тимофеевич! Обнимите нашего хорошего Ивана Васильевича и, если возвратятся мои юноши, передайте им, что наступит весёлый дни победы и мы снова будем совместно.

Грозный складывает письмо.

— Подождите, Иван Васильевич! Дайте, разрешите подпись взглянуть!

Юноши вскакивают и, наклоняясь над письмом, жадно всматриваются в подпись: Сергей Николаевич.

Серая, глухая, безрадостная осень окутала небольшой город. Как как будто бы бы никогда не было броского солнца, зеленых деревьев, свежей травы в палисадниках. По чёрным стволам бегут дождевые капли, прибилась к мокрой земле увядшая трава… Нет солнца! Но никто не вспоминает о солнце, о зеленых деревьях, о свежей траве. Люди не обращают внимания на дожди, на ветры, на грязь и слякоть.

Тревожно в городе, тревожно около города, хмуро шагают по улицам граждане, не слышно громких голосов. Все знают — полчища врагов стягиваются к Москве. Люди лихорадочно и упорно работают на оборону. Редкий человек ночует дома — большую часть времени любой проводит там, где он нужен на данный момент.

Дружной семьей сплотился коммунистический народ. Любой чувствовал себя частью той великой преграды, о которую должен был сокрушиться враг. Люди трудились не покладая рук.

Севина мама работала на заводе. Мачеха Пети Русакова, Екатерина Алексеевна, ночи напролет просиживала в редакции районной газеты, чтобы город имел возможность рано утром взять свежие новости. Многие женщины шили и вязали утепленные вещи для бойцов.

Выйдя из поликлиники, мать Коли Мазина кроме этого начала вязать носки и варежки для армии. Коля, скучая, замечал, как быстро двигаются спицы в худых пальцах матери. Он томился без дела. При объявлении воздушной тревоги первый выскакивал на улицу и, охотясь за зажигательными бомбами, приводил всех в удивление своей ловкостью.

Дружба Коли с Петей Русаковым иногда нарушалась ссорами. Петя во всем старался оказать помощь матери и большое время проводил дома. Мазин скучал без товарища. в один раз, в то время, в то время, когда Петя появился на пороге его дома, он отвернулся и грубо крикнул:

— Киш! Иди из этого, сыночек!

Петя, вспыхнув, подскочил к товарищу:

— Ты что, драки хочешь?

Мазин удивился, засучил рукава, но позднее раздумал и, скучно улыбаясь, сказал:

— Мне дело нужно, а не драка!

Пара Мазин тосковал о настоящем деле — отсутствие этого дела мучило и его товарищей. Юноши не находили себе места оттого, что они стали неожиданно ненужными в такое время, в то время, в то время, когда все люди кругом без устали работают. Еще так относительно недавно на Украине они как имели возможность помогали взрослым. Им хотелось бы и сейчас совместно со всеми людьми что-то делать для общей пользы. А дни шел за днем, и непривычное безделье становилось все тяжелее.

Саша Булгаков жил у Васька. Оба они частенько бывали у Севы. В том же направлении приходили девочки, Коля Одинцов, Мазин и Русаков. Собравшись дружно, хмуро наблюдали друг на друга.

— Для чего мы приехали? — с укором задавал вопросы Мазин. — Какая от нас польза тут?

— Я сказал вам: останемся, а вы все Трубачева слушались. вот и сидите на данный момент! — поддерживал его Петя Русаков.

Васек вспыхивал бешенством:

— Я не распоряжался! Там старшие были!

— При чем тут Васек? Нам сказано было уезжать — и все. Как это мы имели возможность остаться? — удивлялся Сева.

— Неблагодарные! Вот уж неблагодарные! — возмущенно кричала Лида.

— Неблагодарная! — примолвил Дуб ей тут… — пробовал шутить Петя.

Но Нюра Синицына резко обрывала его:

— Покинь. Я удивляюсь вам, юноши! Скоро же вы все забыли! К тому же на Трубачева нападаете, а ему больше всех на Украине досталось. Думаете, легко ему было…

Юноши начинали смущенно оправдываться:

— Васек, ты не поразмысли чего-нибудь, это мы так!

— С горя! — улыбнулся Мазин и, подойдя к Трубачеву, ласково заглядывал ему в глаза: — Ты не злись. Нам дело нужно… понимаешь, дело!

Васек не злился. Он чувствовал себя плохим командиром, распустившим свой отряд. Он сам обвинял себя в том, что его отряд бездействует.

— Остаться мы не могли, ясно? И об этом разговор необходимо кончить. И о геройстве мечтать нам нечего, а то пока мы думаем да раздумываем, все люди работают, а мы без дела шатаемся. И не обучаемся помимо этого! — хмуро сказал он товарищам.

— Само собой очевидно! Лишний разговор это, юноши, — поддерживал его Коля Одинцов. — И грубо говоря… не хорошо как-то получается… Люди везде работают, никакой работой не гнушаются, лишь бы па пользу. Ремесленники дороги чинят, дома ремонтируют, юноши по дворам бутылки собирают, а мы все ищем чего-то особенного.

— Давайте пока хоть бутылки или железный лом собирать, — это все нужно для фронта. Давайте, вправду, юноши? — внес предложение Саша.

Юноши согласились, но нежданно для них нашлось другое дело.

Моросит небольшой, осенним дождик. У ворот школы останавливается грузовик, доверху наполненный железными койками. Двое рабочих торопливо сбрасывают койки на землю, прыгают в кузов и отъезжают.

— Быстро убирайте! сейчас матрацы привезем! — кричат они двум девушкам-санитаркам, выбегающим со двора.

Койки, выкрашенные зеленой краской, штабелями лежат у забора.

— Скинули у ворот и уехали! Хоть бы во двор внесли! — злятся санитарки, хватаясь за липкие спинки кроватей.

С крыльца стремительными шагами сходит Грозный, затягивая ремешком старое, порыжевшее пальто. Опережая Жёсткого, прыгает со ступеней Васек Трубачев.

— Юноши, сюда! Койки привезли! Быстро! — кричит он на бегу. — Коля! Саша. Койки.

Из глубины двора, где кучей свалены бревна, выбегают юноши. Около ворот закипает работа.

— Боком, боком поворачивай! За ножки придерживай!

— Иван Васильевич, в зале шестнадцать коек станет — мы высчитали!

— Юноши, по двое берись. Куда тащите? — кричат санитарки.

Грозный, кряхтя, нервничает около коек, позднее бежит к крыльцу.

— Ноги вытирайте! Целый коридор затопчете! Для чего половик положен? — ворчит он на санитарок.

— Хорошо, дедушка! Сами затопчем — сами и вымоем. Не видишь — матрацы везут, а мы еще с койками возимся!

— Эх вы, санитары! У меня все юноши ноги вытирали, я их без этого ни одного в класс не пускал, — ворчит Грозный.

— Сашка, бегом, бегом. Девочки, в зал идите! — командует Трубачев.

— Васек, матрацы везут!

Юноши тащат койки. Лила ч Нюра расставляют их в зале.

— Лида, тут тумбочки нет. Возьми в классе, там лишняя. Ставь между кроватями!

Сева бегает с тряпкой, вытирает мокрые железные сетки.

У ворот буксует машина. На ней возвышается гора красных полосатых матрацев, покрытых сверху брезентом.

— Толку у вас нет! Куда в ливневой дождь матрацы везете? Где их сушить? — ругается Грозный.

— Приказано, отец… Бери, бери! Не ругайся зря! Спешка, ничего не сделаешь… А ну, а ну, юноши! На плечи кладите… Вот это молодцы!

Юноши, согнувшись под матрацами, приятель за другом бегут по двору. Сильные девушки-санитарки берут по два матраца и медлительно шагают к крыльцу.

— Быстро, прекрасные дамы! Наблюдай, ливневой дождь промочит! — подгоняют их рабочие.

Васек рукоплещет себя по лбу:

— Эх, не додумались сходу. Сашка, за мной! Мазин!

Он кидается в раскрытый сарай, вместе с Сашей извлекает приготовленные для раненых носилки:

— Дядя, клади! Больше клади!

— Вот это голова! Вот это стахановец! — шумно одобряют рабочие. — Стой! Хватит с них — не легко будет.

Санитарки кроме этого хватают носилки. Машина быстро пустеет и, пятясь задом, отъезжает от ворот.

В зале между койками ходит Грозный, ощупывает матрацы:

— Затопить необходимо… Беги, Малютин, за спичками — на столе у меня возьми, а я дров принесу.

Сева бежит за спичками. Иван Васильевич тащит дрова, гремит заслонками и, присаживаясь на корточки перед печкой, негромко ворчит:

— Эх, на охоту ехать — псов кормить! Раньше бы затопить необходимо!

Лида подкладывает ему сухие щепки.

Васек Трубачев, Мазин, Саша и Одинцов в боевой готовности стоят у ворот.

— Везут! Везут! — звучно кричат они, завидев на улице грузовую машину.

Машина подъезжает к воротам.

Юноши носят одеяла, подушки, сложенное столбиком белье. Во дворе появляется строгая высокая сестра в чёрном пальто, накинутом на халат. Она обходит классы, зал, на ходу бегло здоровается со школьным сторожем, спускается в раздевалку, делает замечания санитаркам.

— Это что ж за птица такая? — неодобрительно оглядывает ее Грозный.

— Это старшая сестра Нина Игнатьевна, — на ходу поясняет ему санитарка.

— Почему тут юноши? Для чего они тут? — доносится из. коридора голос старшей сестры.

Юноши негромко шмыгают на крыльцо.

— Отправимся дрова колоть, — хмуро говорит товарищам Васек, — дров мало.

Старшая сестра замечает в окно. По стеклу бьются маленькие капли дождя.

Около сарая возятся мальчики. Одинцов и Саша пилят мокрое бревно, Васек колет дрова, Лида и Сева носят в сарай поленья, Нюра собирает щепки, Петя и Мазин тащат бревна.

— Это чьи юноши? — задаёт вопросы Нина Игнатьевна.

— Это школьники, воспитанники данной школы, — вырастая за ее плечом, с преимуществом говорит Грозный и, заложив руки назад, очень важно шествует в свою каморку.

Под вечер в горячей, комфортной школе появляются первые пострадавшие. Юноши со страхом и сочувствием замечают, как из санитарной машины выносят на носилках закутанных в одеяла людей, видят на подушках изжелта-бледные лица, лихорадочно блестящие глаза, слышат стоны… Хромая и опираясь на санитарок, идут по двору юные, безусые, и пожилые, бородатые, бойцы. Нина Игнатьевна стоит на крыльце, молоденькая сестричка с опаской ведет раненого красноармейца.

— Ничего, ничего, голубчик, сейчас мы вас уложим, перевязку сделаем, — мягко говорит старшая сестра.

Доктора в белых халатах, накинутых поверх военных гимнастерок, принимают раненых в бывшей учительской. Запах йода и еще каких-то лекарств распространяется по коридорам.

— Юноши, завтра чуть свет опять сюда. Работа найдется! — говорит товарищам Васек.

Время шло. Васек и его товарищи работали в госпитале. Старшая сестра уже не задавала вопросы, чьи это юноши: она знала их всех по именам и, смеясь, именовала скорой помощью.

— Сестричка, пошлите ребят, пускай газетку почитают, — просили пострадавшие.

— Васек, отряди кого-нибудь в пятую палату письмо писать.

— Нюра, посиди около Петрова. Он очень по своей дочке тоскует, поболтай с ним, — напоминала Нина Игнатьевна.

* * * * * * * * *

Вечерами юноши читали раненым книги из школьной библиотеки. Забавные фигурки в продолжительных белых халатах вызывали у красноармейцев хорошие улыбки.

— Сюда, сюда, профессор ! Посерединке садись, чтобы никому не обидно было…

Юноши возвращались из госпиталя только поздно вечером.

Вместе с ними в госпитале работала и тетя Дуня. В раздевалке, оборудованной под кухню, на огромной плите сияли начищенные до блеска котлы. Ранним утром в котлах уже весело булькала вода, тетя Дуня сыпала в котлы крупу и, вооружившись продолжительной деревянной ложкой, помешивала кашу.

Санитарки, гремя подносами, уносили из кухни завтрак и в полдень прибегали за обедом. Тетя Дуня, в белом халате, раскрасневшаяся от горячей плиты, пробовала на вкус каждое кушанье и доверху наливала тарелки.

— Ты спроси, вкусно ли. Может, не нравится моя стряпня? — нервничала она.

Но стряпня нравилась. Нина Игнатьевна хвалила повариху, а пострадавшие почтительно именовали тетю Дуню мамашей и вольно обращались к ней прося сделать хлебный квас или побаловать их солеными огурчиками. Тетя Дуня ставила квас, отправляла судомойку в погреб за огурчиками и, натоптавшись за день, спешила домой, чтобы наутро снова стать у плиты.

Саша равно как и прежде жил у Васька. Вечерами они забирались на широкую кровать Павла Васильевича, говорили о госпитале, о Сашиных родных, о Мите и обо всех, кто остался в партизанском лагере. Позднее, уткнувшись в подушку, оба замолкали.

— Васек, о ком ты сейчас думаешь? — мало подняв голову, задавал вопросы Саша.

— О папе, — шепотом отвечал Васек. — А ты?

— Спите, спите! — откликалась из кухни тетя Дуня. — Завтра рано подниматься! В котлах у меня вода не налита, дрова сырые… Ох ты, господи!

Но Ваську не спалось. Мысли его подолгу останавливались то на одном, то на другом близком человеке. В далеком прошлом не было Тани…

Васек виделся с ней только один раз. Забежав на одну минутку, Таня прочно прижала к себе его голову, скинула с ресниц стремительные слезинки, тихо шепнула на ухо:

— Золотой ты мой, сколько ж я поплакала из-за тебя.

Васек начал сказать ей что-то, но она торопилась, не слушала:

— Позднее, позднее поведаешь! Некогда сейчас…

С того времени она больше не появлялась.

— Тетя, а где наша Таня? — тоскливо задавал вопросы Васек. — Почему она не приходит?

— Мало ли дел-то у ней… Она так как комсомолка. Может, послали куда, — отвечала тетя Дуня.

Быстро надвигаются сумерки. В комнате чуть белеет застланная белым одеялом кровать и смутно отсвечивает на стене зеркало.

Девочки зашторивают окна и зажигают свет. Лидина мама на работе, соседи — кроме этого. Квартира думается пустой и негромкой. Лида и Нюра сидят рядышком в огромном папином кресле и перечитывают письмо тети Ани, воспитательницы детского дома, где жила Валя:

…Благодарю вас, девочки, за хорошее письмо. Много в детском доме дорогих мне детей, но какое количество бы ни было детей у матери, никогда один не заменит другого. Не легко мне без Вали. В то время, когда вероятно будет, поеду в Макаровку, посмотрю, где она жила, посижу на вашей полянке. Пишите мне чаще. Все, что вспомните о Вале… Сказала ли обо мне моя дорогая девочка, вспоминала ли свою тетю Аню.

— Сказала, неизменно сказала… не забываешь, Нюра?

Перед девочками поднимается лесная поляна. броское солнце заливает широкий пень. Золотыми узкими ниточками разлетаются пушистые волосы Вали, на губах ее броская улыбка.

…Тетя Аня неизменно знала, что кому хочется. И как это она неизменно знала? — с громадным удивлением сказала тогда Валя.

Воспоминания обрываются слезами.

Лида прочно обнимает за шею Нюру.

— Валя не хотела бы, чтобы мы столько плакали, — говорит она, сморкаясь в мокрый платок.

— Я никогда не забываю се, что бы ни делала, что бы ни сказала… — тихо отвечает Нюра.

Лида добывает конверт и бумагу. Девочки пишут письмо в детский дом:

Мы все плачем, тетя Анечка. Нам так не легко. И вы нам как родная, по причине того, что вы кроме этого обожали Валю. Вы были для нее самой дорогой, она неизменно вспоминала вас.

— Почему мальчики никогда не напишут тете Ане? Они как как будто бы бы совсем забыли Валю, — безрадостно говорит она. — Я помимо этого обижаюсь на них за это.

— Мальчики — совсем другие люди, — мягко оправдывает товарищей Нюра. — Они хорошие, только скрытные. При них если вспомнишь что-нибудь и начнёшь плакать, то сходу они надуются и замолчат, а нам поболтать хочется. Вот и тетю Ульяну они редко вспоминают, и Марусю, и Павлика. А ведь мы у них жили, как в своей семье. Тетя Ульяна была храбрая и хорошая, жалела нас. Маруся кроме этого как родная. А без Павлика как скучно! не забываешь, в лесу мы его закутали в одеяло и все по очереди на руки брали, чтобы он спал. Ну, да что вспоминать! Пиши, Лида!

Девочки снова принимаются за письмо:

Дорогая тетя Анечка, мы так хорошо жили раньше, а война все у нас отняла. А нашу Валю… Мы так мечтали совместно о школе…

Стремительная слезинка сбегает по Лидиной щеке и капает на листок. Лида быстро стирает кончиком платка мокрое пятнышко.

— Не пиши тут, а то чернила расползутся, — без шуток даёт предупреждение ее Нюра. — И грубо говоря не требуется больше про Валю. Давай про других детей что-нибудь напишем.

Девочки долго сидят над письмом.

— Не хорошо все-таки, что мальчики ей ни разу не написали. Все у них какие-то другие дела находятся… — говорит Лида. — Как ты думаешь, плачут они, в то время, в то время, когда вспоминают все, что было на Украине?

— Плачут, предположительно, только так, чтобы никто не видел, — вздыхает Нюра. — Они так как кроме этого всех обожали, только они мужчины…

— Да, мужчины! — быстро подхватывает Лида. — А не забываешь, как они пришли на поляну в первоначальный раз к нам? Чёрные, худые… И такие испуганные стояли, помимо этого ничего не говорили вначале. Как небольшие… Мне их позднее так жалко стало!

Нюра обхватила руками коленки и безрадостно задумалась. Позднее лицо ее посветлело.

— А не забываешь, как мы прощались с тетей Ульяной? И с Павликом? Павлик меня за шею так крепко-крепко обнял — испугался, что мы уходим… — Голос у Нюры задрожал.

— А Маруся не плакала, — вспомнила Лида. — Она крепкая… Она только сказала: Побьем Гитлера — назад приходите, будем одной семьей жить.

— Вот если б кто-нибудь подарки наши им передал!

Нюра извлекла из-под кровати заветный ящичек. Там были сложены все сокровища девочек, приготовленные для посылки в Макаровку: теплая шапка с ушами и блестящий новенький паровозик для Павлика; лента и неспециализированная тетрадь для Маруси; леденцы и книжки с картинами для других ребят; теплый платок Лидиной мамы для Миронихи. В ящике было еще много места.

— Вот мне твоя мама разные тряпочки дала — может, носовых платочков Павлику нашить? Только так как он их потеряет. Прямо не знаю, что с ним делать, такой рассеянный мальчик! — озабоченно сказала Нюра.

— Необходимо ему сумочку сшить через плечо. Вот из этого! — Лида вытащила из кучи тряпок кусок зеленого сукна.

Девочки разворошили по всей кровати разноцветные тряпочки.

— Это вероятно Марусе на воротничок, а это — Фене… Замечай, хорошо?

Примеряли, советовались, решали.

— Все пригодится. У них там сейчас ничего нет. не забываешь, как мы Павлику тюбетейку шили.

Снова начались воспоминания.

Саша взял письмо от матери. В то время, в то время, когда из конверта выпала карточка и Саша увидел свою мать с Витюшкой на руках и всех своих мелок мелка меньше, слезы градом брызнули из его глаз.

— Что там, Саша? Что случилось?

— Ничего… ничего не случилось… Вот они… все тут… с мамой… — всхлипывал Саша и, стесняясь своих слез, оправдывался: — Вы не думайте, что я кислый какой-нибудь или шляпа… я просто от эйфории…

— Ну что ты, Саша! Мы не думаем, мы знаем. — заверили его товарищи. — Это так как твои родные.

— Ясно. Плачь себе какое количество хочешь, кто тебе мешает, — добродушно разрешил Мазин в данный самый момент же, взглянуть на карточку, без шуток добавил: — Я бы сам начал плакать, если б у меня их столько было.

Сашина мама писала, что они сохраняют веру скоро возвратиться домой, благодарила тетю Дуню и Васька за гостеприимство, оказанное ее сыну.

Тетя Дуня была тронута и велела Саше написать родителям, что она его за чужого не считает и во всем ставит наравне с Васьком.

Карточка переходила из рук в руки, товарищи подробно разбирали, кто на кого похож, какого именно как раз характера и как не легко их воспитывать.

— А что тяжёлого? Девчонок неизменно уговорить быть может, а мальчишкам и шлепка иногда необходимо дать!

— Я буду, буду. Только не больно, а так себе, — радостно соглашался Саша.

По окончании письма матери Булгакова на школу со случайной оказией пришло письмо от Мити. Юноши разволновались, по очереди держали его в руках, всматриваясь в Митин почерк, и глубоко вздыхали.

— Поразмыслить только, откуда это письмо! Из самого лагеря, из лесу! Мне думается, оно помимо этого пахнет хвоей! — прикладывая письмо к щеке, сказала Лида.

— Не хвоей, а самым простым порохом, — потянув носом, заявил Мазин.

— Само собой очевидно! Вот так Митя сидел, а так на столе винтовка лежала. Возможно, и порох… Очень помимо этого просто! — подхватил Петя.

— Замолчите вы! Давайте скорей читать… — торопил Васек. — Одинцов, читай!

Письмо читали в госпитальном сарае, примостившись на бревнах.

Здравствуйте, дорогие мои юноши! — писал Митя. — Частенько хочется мне поболтать с вами, пишу продолжительные письма, долго ношу их в кармане, ожидаю случайной оказии, чтобы отправить. Что сделаешь, письмо не птица. По на данный момент уж случай верный. письмо это вы получите. Так и вижу ваши вихрастые головы, склоненные над моими листочками… В горле першит помимо этого… Иногда так потянет к родному огоньку, домой… Стыдно мне, взрослому дяденьке, а скажу вам по секрету, что многое дал бы я, чтобы хоть на одну минуточку забежать в свой домишко к матери. Предположительно морщинок-то новых какое количество у нее прибавилось из-за меня! Ну хорошо! Передайте ей — шибко бью я фашистов.

Относительно недавно посланы мы были в село Макаровку с заданием. Кой-кого из своих нужно было выручить. Вот идем. Ночь, тишина… Под ногами скользкая земля. Дорогу не хорошо знаем. Я один раз только с Яковом за вами приходил, да да и то кроме этого ночью. Ну, как-никак, задание выполнили, выручили товарищей, только втихую не удалось — пришлось в движение гранаты разрешить войти. Одним словом, потревожили логово, поднялся шум. Уходить необходимо… А куда? Вышли за село, сбежали в овраг — неожиданно замечаю: за дубами что-то светлеет в темноте. Огляделся — а это под березкой большой букет белых бессмертников лежит. Сходу выяснил место — Валина полянка. Лес рядом — значит, дорога найдена. И на душе, юноши, так стало светло, как словно бы бы еще разок довелось мне встретиться с вашей подружкой.

Ну, обо мне достаточно, хочется поболтать о вас. Учитесь ли вы, помогаете ли взрослым? Генка обучается. Он не хочет пропустить год. И по сей день, в то время, в то время, когда выдается свободный вечерок, сидит в землянке за книгой и, стиснув зубы, старательно выписывает слова под диктовку тети Оксаны или занимается с Коноплянко.

Вам кроме этого необходимо в обязательном порядке обучаться. Если в этом году в школе нет занятий, беритесь за книги сами. Разбалтывается человек без учебы, не легко будет позднее себя в руки взять. Само собой очевидно, сейчас в тылу жизнь кроме этого тяжелая… Как вы живете, я не хорошо мню, а учеба — это ваше главное дело. Учеба и труд. Плечи у вас крепкие, головы умные, совесть пионерская. Не разрещаеться сам сидеть сложа руки. Вы не обижайтесь — я в вас, как в самом себе, уверен. На всякий случай пишу.

А вот если вам нужна помощь взрослых, ступайте в райком комсомола, посоветуйтесь. Помните неизменно, что комсомольцы — ваши старшие братья, с ними нужно сказать попросту и с полной откровенностью. Не теряйте времени. Деритесь, юноши, за учебу, не опасайтесь никакого труда, чтобы в это тяжелое время не было на вашей совести ни единого пятнышка.

Ну, а на данный момент давайте мне свои загорелые лапы. Когда-то еще доведется послать весточку! Обнимемся на всякий случай!

Одинцов достал платок и звучно высморкался.

— Все, — тихо сказал он, опуская на колени письмо.

— Митя пишет, что он не хорошо знает сейчас нашу жизнь, а совсем напротив, — неясно сказала Лида.

Нюра, отойдя в сторонку с письмом, тихо перечитывала какие-то строки. Васек о чем-то думал, хмуря лоб и покусывая большой палец.

— Генка в партизанской землянке за книгой сидит, а мы что? — нежданно звучно сказал Одинцов.

— А мы работаем… — неуверенно ответил Петя.

— Работаем! Вероятно и обучаться и работать! — буркнул Мазин, искоса взглянуть на Васька. — Разболтаемся без учебы, тогда кто виноват будет?

— Необходимо грубо говоря поразмыслить. У нас год исчезает… Все юноши, каковые уехали, обучаются, а мы что же, второгодниками будем? — с грустью задал вопрос Сева.

— Еще чего не хватало!

Васек быстро поднял голову:

— Второгодниками? Ни за что! Необходимо сейчас же браться за учебу!

— Чудак! В нашем городе всего-то две школы — наша да начальная. И грубо говоря школы закрыты. Многие учителя в ополчение ушли, а другие с ребятами на Урал уехали. В то время, в то время, когда еще школа откроется! — сказала Нюра.

Васек быстро поднялся на бревно:

— Сами будем заниматься! Любыми способами! Говорите прямо, кто как решил, чтобы позднее не отступать. Будем драться за учебу или останемся на второй год?

— Ну, смотрите! Чтобы позднее не говорили… Мы еще не знаем, что в пятом классе проходят, может, очень не легко будет. Тогда, чур, не жаловаться. Одинцов, ты как?

— Я второгодником не буду!

— Хорошо. Нюра Синицына?

— Я не буду! — испуганно замотала головой Нюра.

— Второгодницей не буду!

— Хорошо. Петя Русаков, Саша, Малютин, Лида?

— Мы второгодниками не будем!

— Я из кожи вылезу, а перейду в шестой класс!

— Мазин без кожи влезет в шестой класс! — хмыкнул Петя.

Но Васек со злобой блеснул на него глазами:

— Как на фронте: драться до победы, — улыбнулся Коля Одинцов. — Только с чего начнем?

— Отправимся сейчас в райком комсомола, — расхрабрился Васек.

— Куда, куда. Ты с ума сошел! У них там своего дела много! Да для чего мы отправимся?

— Как — для чего? Посоветоваться!

— Подожди! Не разрещаеться так, сходу — необходимо сговориться, — забеспокоился Одинцов.

— Само собой очевидно, куда это мы так с бухты-барахты?

— Какие конкретно конкретно еще бухты-барахты? Нам обучаться нужно!

— Мало ли что нам нужно! сейчас война, все заняты, а мы придем как дурачки: здравствуйте, открывайте для нас школу! — Петя скорчил гримасу.

Товарищи захохотали. Васек махнул рукой:

— У нас неизменно так: ни одно дело решить не разрещаеться — неизменно какие-то плохие шутки начинаются…

— Да так как ты сам захохотал! — напали на него юноши.

— А я что, не такой же человек?

Юноши снова захохотали.

— Нет, вправду, идемте лучше по зданиям и все обдумаем, а то мы сейчас такие расстроенные, — примирительно сказал Петя, с трудом сдерживая смех.

Юноши вышли из ворот госпиталя. На улице снова перечитали письмо Мити.

Подходя к дому, Васек остановил товарищей и без шуток сказал:

— Я на данный момент поразмыслю, где и как нам обучаться, а вы не разбалтывайтесь больше. Хватит!

Вечером он долго ходил по комнате. Что делать, с кем занижаться? Улегшись в постель, достал из-под подушки заветные письма отца. Павел Васильевич уже знал. что его Рыжик нашелся. Письма были полны радостных надежд на будущее.

…В то время, в то время, когда мы победим. Рыжик, веселее нас никого на свете не будет. Вот только учебу, сынок, не забывай…

На другой дни Васек собрал ребят:

— Вот что: попросим Екатерину Алексеевну с нами заниматься. Утром будем обучаться, по окончании обеда работать в госпитале, а вечером делать уроки.

— А кому же собирать лом и бутылки? — улыбнулся Мазин.

— Вот сходу какое количество дела набралось! Помимо этого времени на все не достаточно, — с удовольствием сказал Одинцов. — А мы не знали, за что браться!

Заниматься с ребятами Екатерина Алексеевна согласилась с удовольствием, но, узнав, что они хотят пройти всю программу за пятый класс, решительно запротестовала:

— Что вы, юноши! Так как в пятом классе много предметов. Не нужно и браться за такое тяжёлое дело. Давайте лучше повторим пройденное, попишем диктанты, изложения, порешаем задачки.

— Мы не хотим потерять год, мама, — пояснил Петя.

— Необходимо достать программу пятого класса, — сказал Васек, обращаясь к товарищам.

Екатерина Алексеевна пожала плечами:

— Ну что ж, достаньте программу, посмотрим совместно.

Юноши сбегали в школу, при помощи Жёсткого разыскали программу пятого класса, книжки. Притащили к Екатерине Алексеевне классную доску и целый пакет мела.

Екатерина Алексеевна разложила на столе книжки, согнулась над программой.

— География… Ботаника… История ветхого мира… Русский язык и литературное чтение… Арифметика, — медлительно читала она, слыша за своей спиной дружное посапывание. — Арифметика! — Она подняла голову. — Ну, вы сами видите, сколько предметов!

Лица у ребят растянулись, посерели.

— Ничего чтобы особенного… — начал Петя.

— Мы будем стараться приложив все вероятные усилия! — умоляюще складывая руки, негромко сказала Лида.

Мазин ткнулся носом в книжки, задумчиво взвесил их на ладони. Юноши расхохотались.

— Ну вот! — с облегчением сказала Екатерина Алексеевна. — Убедились?

— Нет, — быстро ответил Васек, — мы никак не убедились. Мы будем драться за учебу.

— У нас так как еще большое время, вправду, юноши? — сказала Лида.

— Само собой очевидно! Неужто не пройдем? Мы все пройдем! — зашумели около юноши.

— Мамочка, ты только согласись с нами заниматься! — попросил Петя.

Екатерина Алексеевна досадливо переместила брови:

* * * * * * * * *

— Да поймите вы наконец, что одному человеку невозможно с этим совладать! Ну, предположим, я пройду с вами курс пятого класса по русскому языку… я сама очень обожаю данный предмет… Ну, скажем, я еще могу взять на себя историю, но так как я же не специалист. Так как имеется и другие предметы. Арифметика, к примеру, мне очень тяжела. И что за упрямство такое, не понимаю! В то время, когда откроются школы, вы нормально пройдете все это в пятом классе… Я, само собой очевидно, понимаю, что вам очень жаль терять год, но что же делать! — Она поглядела на притихших ребят и покачала головой. — Киньте об этом думать! Давайте пока повторять пройденное. Только приходите каждый день аккуратно к десяти часам утра.

— Придем! Мы еще раньше будем приходить, — дали обещание обрадованные юноши.

Выйдя на улицу, Васек весело потер руки:

— Ну, начало положено! Другое обдумаем позднее. Завтра собирайте книжечки, тетрадочки, карандашики — начнем обучаться! — Он похлопал по плечу сияющего Петьку; — Молодец твоя мама! Хорошая женщина!

— Очень хорошая! — дружно подтвердили юноши.

ДОМ ПЕТИ РУСАКОВА

Девушка с карими глазами

По окончании приезда с Украины Петя Русаков особенно ясно почувствовал себя в своем родительском доме. Он хорошо не забывал, как еще в прошедшем сезоне с опаской доходил к дому, как из тёмного палисадника недружелюбно замечали на него четыре окна их квартиры. Вспомнил хмурого отца, вспомнил холодный обед, который он наскоро съедал один в пустой комнате. Вспомнил вечный кошмар одиночества и единственную радость, которую ему давала дружба Мазина. Вспомнил , как перед зимними каникулами товарищи приглашали друг друга в гости, а он никогда никого не мог пригласить к себе, по причине того, что у него не было дома. Дом принадлежал отцу, а у него, у Пети, были там только неуютная конка за ширмами и закапанный чернилами стол, за которым он учил уроки, тревожно прислушиваясь к тяжелым шагам отца.

Петя очень обожал Мазина, он был благодарен ему за дружбу, никто но имел возможность бы Пете заменить Мазина, но сейчас Петя Русаков уже не был одинок. С приходом новой матери в его жизни совершилось радостное чудо: у него появился настоящий родительский дом, где любой уголок напоминал ему на данный момент, что он, Петя, тут хозяин. Дом, в который он имел возможность приглашать своих друзей, и не только приглашать в гости — нет, в данный самый тяжёлый момент их жизни Петин дом становился для ребят как бы школой, а его, Петина, мама — их учительницей. Так как это в первоначальный раз он имел возможность что-то сделать для своих друзей. В первоначальный раз! Пете казалось, что он как-то вырос, распрямился, стал человеком…

Петя долго не мог заснуть в эту ночь. Он думал о том, что вот сейчас его мама работает где-то в редакции, что она придет домой только ранним утром. И все-таки она согласилась каждый день заниматься с ними. Перед Петей поднималось милое, утомленное лицо матери. В этом лице ему была дорога каждая черточка. Тёмные брови, чуть-чуть запавшие щеки, тёмные круги под глазами… Мать! Мама.

Как она встретила его, в то время, в то время, когда, запыхавшись, он вбежал в эту комнату и, уткнувшись ей в колени, бессвязно бормотал: Ты жива, жива, мама… Она только без звучно обнимала его так прочно, будто кто-то хотел его отнять, и руки у нее дрожали, в то время, в то время, когда она вытирала его слезы, не подмечая, что у нее у самой все лицо мокрое. И, плача, беспомощно повторяла: Не плачь, не плачь же…

Она сделала для него все, что имела возможность бы сделать мать . Она захотела оказать помощь его товарищам, она сделала его равноправным и независимым, да да и то уважение и признательность, каковые чувствовали к ней его товарищи — к ней, к его матери, — наполняли Петю гордостью и счастьем.

Он хотел бы сказать ей все это, но опасался, что не сумеет.

…Утром, в то время, в то время, когда мать пришла с работы, Петя ринулся к ней навстречу, помог ей снять пальто и, взглянуть в ее усталые глаза, с волнением сказал:

— Благодарю тебя за все, мама… за меня… за моих товарищей…

Она обняла его, прижалась прохладной щекой к его щеке.

— Благодарю и тебе, Петя. В то время, в то время, когда я пришла, ты был небольшим мальчиком, а на данный момент ты — большой сын… — И, как бы удивляясь чему-то, радостно захохотала и повторила: — Мой сын.

А позднее они совместно захлопотали, устраивая комнату для занятий. Поставили большой стол, пристроили доску. Петя принес из сарая скамейку. Свои кровати и швейную машину достали в маленькую комнату.

Чай выпивали наспех. И смеялись, откусывая от одного куска сахар.

— Вот удивятся юноши! Настоящая классная комната у нас стала!

Юноши в самом деле удивились и были рады. Они с опаской клали на стол свои книжки, смущенно улыбались, оглядывая комнату.

И Пете показалось — помимо этого здоровались они как-то по-особенному:

— Здравствуйте, Екатерина Алексеевна! Здравствуй, Петя.

А Мазин долго не садился на свое место, наблюдал на Екатерину Алексеевну ласковыми карими глазами. И лицо у него было такое размягченное и умильное, что Одинцов не выдержал и сострил:

— Мазин, ты совсем как жаворонок из теста!

Занятия начались с повторения курса четвертого класса. Юноши звучно радовались каждому успешному ответу, быстро вспоминали пройденное и вес, что хранила их крепкая память, принимали как драгоценную находку. Они чувствовали себя как на огромном празднике и, с наслаждением ощущая в руке кусок мела, писали слова и цифры на привычной школьной доске. Пройденное знали хорошо.

— На повторение положим 14 дней, — сказала Екатерина Алексеевна. — А позднее будем медлено двигаться вперед, просто чтобы вам было легче обучаться в пятом классе и чтобы вы не отвыкли заниматься. Главные предметы, само собой очевидно, арифметика и русский язык.

— Ты хотела еще по истории с нами позаниматься, — с опаской напомнил Петя.

— Не хитри, пожалуйста, — улыбнулась Екатерина Алексеевна. — Если помимо этого я возьму на себя арифметику, русский и историю, то останутся еще другие предметы. Кто сейчас может вам оказать помощь?

Васек нащупал в кармане Митино письмо и решил завтра же идти в райком комсомола.

ЗА СОВЕТОМ И ПОМОЩЬЮ

Ночью шел небольшой сухой снег. Задубевшая от заморозков земля по выбоинкам покрылась серой крупкой. весьма ветер выметал эту крупку вместе с пылью и со злобой бросал в лица прохожим.

Юноши провожали Трубачева и Мазина до самого здания, где на доске из тёмного стекла было написано золотыми буквами: Райком ВЛКСМ.

На выборных было возложено важное, серьёзное поручение. В беседе с комсомольцами Васек должен был кратко и быстро изложить сущность дела. Мазину поручалось выступать только в затруднительных случаях.

Проводив товарищей, юноши удалились.

Васек и Коля Мазин открыли дверь и вошли в большой, броский коридор. По обеим сторонам его, около стен, стояли стулья и деревянные кровати. В коридор выходили двери многих комнат. На каждой была прибита дощечка с номером.

По коридору мимо мальчиков проходили какие-то люди, юные военные, девушки в шинелях; они шли стремительной, рабочий походкой, говорили негромко. Стоя у окна, двое рабочих о чем-то горячо спорили. В конце коридора за небольшим столиком сидела стриженая дама и что-то записывала в большой журнал. Около нее кроме этого стояла группа молодежи. Двери комнат поминутно раскрывались и закрывались; из них выходили люди и, оглядевшись, разыскивали по номерам следующие комнаты, куда им кроме этого нужно было зачем-то зайти.

На стенах висели броские плакаты и лозунги. Проходя мимо одного плаката, Мазин неожиданно остановился как вкопанный и негромко толкнул Трубачева.

С плаката, как словно бы бы живой, наблюдал красноармеец и, показывая пальцем прямо на мальчиков, строго задавал вопросы: А ты чем помог фронту? Его прямой вопрос и деловая обстановка, царившая около, смутили ребят.

Мазин указал глазами на диван:

— Сядем. Оглядимся вначале.

Товарищи сели. Васек сдержанно набрался воздуха и шепотом сказал:

— Тут все так заняты…

Мазин наклонил к нему голову:

— Учеба кроме этого не небольшое дело.

Мальчики еще раз окинули взглядом прибитые над дверями комнат номера:

— Куда же нам идти?

Со двора в боковые двери вошла маленькая группа ребят в расстегнутых пальто, в красных галстуках. Они шли, тихо ступая но крашеному полу, держа в руках шапки.

Глаза Мазина остро блеснули.

Васек потянул его за руку:

— Идем и мы за ними.

Группа ребят направилась к пятой комнате. Дама в гимнастерке преградила им путь:

— Вам кого, юноши?

— Нам товарища Мишу, — сказал передний, приглаживая рукой волосы и поддергивая пояс с блестящей пряжкой.

— Нам к товарищу Мише необходимо, — повторил другой мальчишка. в полосатой тельняшке, с перевязанной серым бинтом ладонью. — Мы по вызову.

— Бутылки? Лом? — улыбаясь, задала вопрос дама и легко посторонилась.

Юноши прошли в комнату.

Мазин вместе с Трубачевым последовали за незнакомыми ребятами.

За столом сидел комсомолец. Васек увидел светлую копну волос, тёмные очки на носу и легкий пушок над верхней губой.

Идущий впереди мальчуган выпрямился и бойко отрапортовал:

— Штаб пионерского отряда с улицы Фрунзе прибыл в ваше распоряжение!

Трубачев и Мазин с интересом взглянуть на ребят

Ого, штаб! — поразмыслил любой из них.

— Прибыли? — задал вопрос товарищ Миша. — Превосходно Я хочу вам дать одно поручение.

Он перелистал бумаги, лежавшие на столе, вырвал из блокнота листок и что-то на нем написал. Позднее поднял глаза на мальчиков:

— На вашей улице живёт семья красноармейца Большакова. Сын на фронте, одни старики остались. В последнюю бомбежку дом их очень пострадал. Необходимо будет оказать помощь им перебраться на другую квартиру. Возьмите толковых ребят, не устраивайте из данной перевозки никакого события, не поднимайте шума, делайте все нормально, аккуратно, не торопясь. Вот адрес.

Мальчик с блестящей пряжкой деловито взял бумажку и коротко задал вопрос:

— Ну как — ничего? Посмотрите, что там необходимо. Вероятно. дров заготовить, воды принести. Грубо говоря у вас там имеется уже пара семей, которым вы помогаете, возьмите и эту под опеку. Забегайте в том направлении почаще!

— Товарищ Миша! — неожиданно выдвинулся вперед черноглазый мальчишка л полосатой тельняшке и с перевязанной ладонью. — Мы на нашей улице нашли ветхую палатку, называющиеся Воды. Там два ящика с пустыми бутылками нашли. Что, вероятно их сдать? Или не трогать?

— Если палатка пустая, никто в ней не торгует — сдайте, само собой очевидно.

— Имеется! — весело отозвались мальчики и, очень сильно повернувшись, пошли к двери.

Мазин и Трубачев хотели уже обратиться к товарищу Мише, как неожиданно из соседней комнаты открылась дверь и два комсомольца, о чем-то споря, подошли к столу.

— Вот, Михаил: заварил Гончаренко кашу и не хочет расхлебывать! — хлопнув по плечу комсомольца в рабочей спецовке, сказал голубоглазый паренек, присаживаясь на край стола. — Я его вызвал сюда к нам побеседовать.

Миша покачал головой, полез в стол, вытащил оттуда листок бумаги и поглядел на товарища в рабочей спецовке:

— Неладно у тебя выяснилось, товарищ Гончаренко! Что же это ты так рубишь сплеча? Комсомолец, а подхода к людям не имеешь. Кузьмичев — ветхий мастер, работает с высокими показателями, мы его очень ценим, а ты взял да продернул старика в стенгазете. Неладно…

— Что — неладно? — Гончаренко придвинул стул. Над чёрными глазами его топорщились, как словно бы бы присыпанные пылью, брови, широкий нос с подвижными ноздрями и насмешливое выражение рта делали его лицо живым и сердитым. — Что — неладно? — повторил он с досадой. — У нас ни одно собрание не обходится без продолжительных речей. Нам время дорого! Рабочие каждую минуту учитывают, а Кузьмичев закроет глаза и пост, как соловей!

— Ну, если говорит человек по делу… — начал Миша.

— Не но делу! Вот именно не но делу! Стоит и мямлит одно да да и то же. Вот он, мол, ветхий мастер, привык работать так-то и так-то, а вам, молодым, необходимо еще поучиться. Начнет всякие примеры приводить — и отнимет целый час. А позднее в обязательном порядке скажет: Вот, товарищи, необходимо учитывать каждую секунду! А у нас имеется юноши, каковые по неделе дома не бывают. Петров так и заявил своей матери: Пока война — мой дом на заводе! Кузьмичев работает хорошо, но он болтун!

Васек быстро взглянуть на Мазина и тихо шепнул:

— Замечай не болтай много!

— Ну, ты бы поболтал с ним где-нибудь наедине, что ли, — продолжал Миша, — а то взял и продернул в газете, а он ко мне с жалобой. Не хорошо все-таки получается. И в то время, в то время, когда это ты постом заделался? — улыбнулся он и, развернув листок, медлительно прочел что-то про себя, позднее сказал: — Во-первых, ты его тут краснобаем обругал и грубо говоря…

…Час сглотнет и два проглотит. Но поставит всем на вид. Что в цеху одной минутой Он, как часом, дорожит…

Все трое неожиданно дружно расхохотались. Миша снял тёмные очки, взлохматил свою шевелюру.

— Честное слово, хорошо! — неожиданно честно сказал он к по-дружески обратился к Гончаренко: — Но ты все-таки с Кузьмичевым уладь. Старик дни и ночи работает, не считаясь со своими силами. Ну, обожает поболтать, словоохотлив… Необходимо было попросту побеседовать с ним, указать. А ты — с такой насмешкой!

— Он больше всего за стихи обиделся. Для чего, говорит, рифмой, вероятно было несложнее! — сказал комсомолец, который сидел на столе.

— Ну что ж, — набрался воздуха Гончаренко, — постараюсь уладить. — Он взглянуть на часы и заторопился: — Ого, уже поздно! Просижу тут, тогда придется самого себя продергивать. До свиданья!

Гончаренко вышел. Миша обернулся к мальчикам.

— А вы что тут? — с громадным удивлением задал вопрос он, заметив неуверено стоящих у дверей Мазина и Трубачева.

— Мы по собственному делу, — переживая, сказал Васек. Комсомолец, сидевший на столе, кроме этого обернулся и внимательно посмотреть на мальчика чуть выпуклыми голубыми глазами.

— Ну, выкладывайте, какое у вас дело?

Мальчики подошли к столу.

— Нам посоветоваться нужно, — без шуток сказал Васек. — Мы хотим обучаться. В нашей школе госпиталь. Юноши все разъехались кто куда. Многие в Свердловске обучаются…

— Мы не хотим терять год, — торопливо перебил Мазин.

— Подождите, юноши, — остановил их Миша. — А отчего же вы не эвакуировались? Мы так как школьников вывозили в Свердловск. Вы бы на данный момент там обучались. — Он обернулся к другому комсомольцу: — Вот, понимаешь, Костя, не уехали вовремя… А что вы грубо говоря сейчас делаете? — обратился он к мальчикам.

Васек вспомнил красноармейца с плаката, строго показывающего на них пальцем.

— Мы работаем в госпитале. Нас восемь человек. Целый отряд.

— Это что, все пионеры из вашего класса? Ну и работайте пока. Молодцы! А откроется школа — начнёте обучаться. Чем мы Сможем вам оказать помощь сейчас?

— Митя сказал, чтобы мы шли в райком комсомола, — упрямо заявил Мазин.

— А кто это Митя? — поднимая брови, задал вопрос Костя.

— Это наш вожатый.

Васек вытащил из кармана письмо. Оба комсомольца прочли его внимательно, время от времени переглядываясь.

— Подожди-ка! — неожиданно сказал — Миша, опуская на стол письмо. — Так как это пишет Митя Бурцев. — Он быстро взглянуть на ребят: — Так это вас мы тут разыскивали по всем дорогам в первые дни войны?

— Нас, предположительно, — сказал Васек.

Комсомольцы с большим интересом стали обо всем расспрашивать. Васек кратко поведал о своем отряде и закончил тем, что юноши во что бы то ни стало решили не терять года.

— У нас имеется учительница по русскому и по арифметике.

— И по истории, — быстро добавил Мазин. — Нам необходимо только по географии и по ботанике.

— Ага! Так у них уже по главным предметам имеется с кем заниматься, — улыбнулся Миша и неожиданно тронул товарища за плечо: — Послушай, Костя. Так как ты у нас в школе был первым по географии, мы тебя помимо этого географом именовали. Помоги-ка ребятам, а?

Мальчики с надеждой взглянуть на Костю. Тот прищурил глаза, потер лоб:

— Времени у меня мало.

Лица ребят растянулись. Миша похлопал Костю по плечу:

— Ну, часок в день выкроишь как-нибудь… А вы вот что, — обратился он к ребятам, — ступайте пока домой, а мы тут подумаем. Завтра зайдите.

Мальчики хотели еще что-то сказать, но на данный момент дверь обширно открылась, и в комнату вошли пара молодых красноармейцев.

Костя соскочил со стола и ринулся к ним:

Миша поднялся, снял очки. Лицо у него стало неожиданно очень молодым и взволнованным. Он протянул руки вошедшим:

Васек и Мазин быстро выскользнули за дверь.

— На фронт своих провожают… — негромко сказал Васек.

На другой дни Трубачев и Мазин снова побывали в райкоме комсомола. Миша и Костя были очень заняты, мальчикам пришлось долго ожидать. Но вечером они прибежали к ребятам с радостной вестью:

— По географии у нас уже имеется преподаватель — Костя согласился!

— А как же по ботанике? — задала вопрос Лида. — Ой, у нас же без ботаники все равно ничего не выйдет! Что ж вы не поболтали как направляться?

— Шли бы сами тогда! Думаете, учителя сидят и только вас ожидают?

— Костя давал слово со своим ветхим преподавателем поболтать. Быть может, он согласится, — успокоил ребят Васек.

— А все-таки правильно Митя нам дал совет в райком сходить, — сказал Одинцов.

Екатерина Алексеевна кроме этого одобрила поход мальчиков.

— Ну хорошо, юноши, заниматься так заниматься! — с неожиданным энтузиазмом сказала она. — Неужто не одолеем арифметики! — Она на секунду задумалась, позднее решительно махнула рукой: — Достаточно сказать! Если так, то нельзя терять времени. Садитесь на свои места, посмотрим, что нам осталось повторить из пройденного.

У ребят началась новая жизнь — все их мысли занимала на данный момент учеба.

По окончании уроков с Екатериной Алексеевной, надевая на ходу пальто, бежали к Косте. Костя жил в маленькой, тесной комнатке, где стояли только кровать, большой стол и пара табуреток. Костя-географ, как кликали его между собой юноши, фактически не бывал дома. Он неизменно куда-то торопился, но, по его собственному выражению, обожал делать дело быстро, прочно, толково и прочно.

Не застав его дома, юноши частенько ожидали на крыльце.

Невысокого роста, в лыжной куртке, он входил во двор стремительными шагами и, увидев поджидающих ребят, загребал их одной рукой, весело пропуская вперед:

На первый урок он принес с собой глобус, поставил его на стол, потер руки и сказал:

— Вот, юноши, мы с вами будем заниматься очень занимательным предметом — географией. Что такое география? Гео — по-гречески земля, графия — описание. Описание земли. — Он поднял вверх учебник: — Эта книга полна необычайных и совсем нужных человеку сведений. Чтобы добыть для нас эти сведения, трудился пара человек — трудились ученые, великие путешественники… — Костя перелистал пара страниц. — Но вы, на — верно, помимо этого и не мните, сколько потребовалось труда, времени, сил и человеческих жизней, чтобы выяснить о земле все то, что в данной книжке написано. какое количество походов и путешествий потребовалось, чтобы изучить всю землю. какое количество экспедиций погибло во льдах, в жарких пустынях, в горах, в непроходимых лесных дебрях. — Костя закрыл книгу. — Я прочёл вам только пара строк. Обо всем я еще буду подробно сказать, а пока я говорю вам это дабы вы приступили к изучению географии с глубоким уважением и признательностью к тем, кто во имя науки пожертвовал своей жизнью.

Незнакомые страницы книжки неожиданно ожили, потеплели и потянули к себе.

Девушка с карими глазами

— на данный момент начнем урок, — удовлетворенно сказал Костя и, заложив руки за спину, прошелся по комнате.

Костя сказал быстро, интересно. Слушая его, юноши с уважением думали: он сам станет когда-нибудь великим путешественником…

Занятия с Костей шли ежедневно в обеденный паузу, от двенадцати до часу. Екатерина Алексеевна занималась по утрам, от десяти до двенадцати. По окончании ночной работы в газете она приходила домой в семь утра, и до прихода ребят Петя ревниво оберегал ее сон. Он обучился сам готовить завтрак и, если товарищи приходили раньше, тихо шептался с ними, чтобы не разбудить мать.

Екатерина Алексеевна никогда не жаловалась на усталость. Услышав голоса ребят, она быстро вскакивала и, весело здороваясь, упрекала Петю:

— Что же ты не разбудил меня раньше!

Петя на данный момент частенько видел свою мать за письменным столом, склонившейся над книжками. А она сама, восстанавливая в памяти школьные знания, видела себя взволнованной девочкой в тёмном форменном платьице… И, глядя на привычные страницы Истории ветхого мира, перелистывая хрестоматию Родная литература и просиживая над книжкой Киселева по арифметике, она с громадным удивлением морщила брови и тихо сказала про себя:

Учеба возвращает молодость.

Вопрос об преподаватель ботаники равно как и прежде тревожил ребят, но они уже не решались больше ходить в райком комсомола и отнимать время у Миши.

Костя, казалось, совсем забыл об их просьбе. Но в один раз вместе с ним на урок пришел большой седой старик и, поздоровавшись с ребятами, сказал:

— Ну, вы, думается, очень ожидали меня?

— Вот, юноши, — пояснил Костя, — я попросил Анатолия Александровича до весны позаниматься с вами ботаникой. Смотрите не ударьте лицом в грязь. Тем более, что Анатолий Александрович — ветхий преподаватель вашей школы. Вы должны его помнить: он преподавал ботанику в шестых классах.

Юноши не помнили, но радостно улыбались.

Новый преподаватель, Анатолий Александрович, пригласил ребят к себе. Он встретил их приветливо и начал свой урок с рассказа о том, как подрост — ком в первоначальный раз попал в сад великого преобразователя природы Мичурина:

— не забываю, в ту пору меня больше всего занимали громадные румяные яблоки в его саду. Желание постараться такое яблоко долго не давало мне самообладания, и в один раз утром, расхрабрившись, я перелез через забор. В данный самый момент я увидел на дорожке сада человека, который нес два полных ведра воды. Думая, что он сейчас уйдет, я, притаившись под деревом, ожидал. Но человек данный не ушел из сада. Он вылил воду под одно из деревьев, быстро прошел мимо меня и через минуту возвратился опять с полными ведрами. Так ходил он много раз. Я не решался выйти из своего убежища и поневоле подмечал, как неспешно сгибались его плечи от тяжести, как на лбу его выступал пот. Мне уже не хотелось яблока. И в то время, в то время, когда, опустив на колени усталые руки, хозяин сада присел отдохнуть, я воспользовался моментом и выбрался из сада. С этого дня я начал интересоваться этим человеком и полюбил то дело, которому он посвятил свою жизнь.

Юноши слушали рассказ Анатолия Александровича с огромным интересом. Новый преподаватель стал им неожиданно понятен и близок.

На следующий урок они шли к нему с особым удовольствием.

Комната у Анатолия Александровича была просторная, на подоконниках стояли горшки с цветами и с какими-то растениями. Большое место в комнате занимали шкафы с книгами. Между ними был один шкаф с какими-то таинственными устройствами, баночками, склянками. Из этого шкафа преподаватель довольно часто доставал микроскоп, и юноши с интересом разглядывали внутреннее строение растений.

К природе нужно относиться тепло и любовно, как к живому существу, — обожал сказать Анатолий Александрович.

Деревья прочно спят, зарывшись в глубокие сугробы. Но в то время, в то время, когда мороз острыми иглами впивается в побелевшие ветки, в лесу раздастся негромкий, жалобный треск. Он пугает красногрудых снегирей и небольших синичек. Морозно и страшно молодым птицам, каковые вывелись весной в теплых гнездах и никогда еще не видели зимы.

Но ребят не пугает мороз. В теплых костюмах, они деловито ходят на лыжах по глубоким сугробам, волочат за собой продолжительные санки и, размахивая острыми топорами, выбирают елку. По-хозяйски оглядывают они одно, другое дерево, переговариваясь между собой:

— Помните, какую елку прошедший год привезли в школу? Выше потолка! Отрубать вершину пришлось!

— Да, хорошая елка была! Грозный говорит — все игрушки наши целы. Вот уберем! Пускай бойцы посмотрят.

— на данный момент существенно лучше необходимо — не для себя так как, мы не небольшие… — закидывая вверх голову, говорит Мазни. — Дать, что ли, ту, Петька, а?

— Нашу? — Петька вытягивает из шарфа подбородок и с сожалением вертит головой: — Не разрещаеться… Она летом в пруду отражается и землянку закрывает. Красивая! Жалко рубить…

— А где землянка, Мазни? Продемонстрируй землянку! Где она была? — кричат юноши.

— Да она тут, рядом… Пошли, Петька, продемонстрируем!

Умело объезжая деревья, юноши гуськом сходят на пруд, лесенкой поднимаются на другой берег и останавливаются под тёмной, развесистой елью, около глубокой заснеженной ямы.

— Вот она, наша землянка!

— Вроде окопов! Вероятно отстреливаться из этого. Раз! Раз! — Саша некомфортно съезжает в яму и под гомерический хохот ребят проваливается до самого пояса. Лыжи его беспомощно торчат вверх.

Юноши приятель за другом прыгают к нему и, толкаясь, начинают обстреливать снежками невидимого врага.

— Бей, юноши, но санкам!

Санки, кинутые среди пруда, становятся мишенью.

— Слушай команду! Приготовься. Пли! — разыгравшись, кричит Васек.

От снега хрустят варежки, мороз начинает больно пощипывать пальцы. Юноши выбираются наверх и, подпрыгивая от холода, вытряхивают из валенок снег.

— Нас морозом не возьмешь! А вот фашистам от нашего мороза не хорошо приходится. Верно, Трубачев?

— Верно. Они не привыкли… Эх, здорово их от Москвы гнали! Мне один раненый сказал…

— Это на Волоколамском шоссе, Васек?

— Везде гнали. Их прямо тысячами уложили.

— на данный момент не сунутся больше!

— Наши бойцы грудью за Москву стояли!

— Еще бы! Мы свою землю никому не дадим.

— От Сергея Николаевича в далеком прошлом писем нет, — вспомнив неожиданно учителя, безрадостно говорит Одинцов.

— Юноши, возможно, и он Москву защищал? И где-нибудь стоял и замечал в полевой бинокль, а? Так как мы от Москвы рядом все-таки, а? — с радостной надеждой в сияющих чёрных глазах, говорит Саша.

Юноши не отвечают. Васек замечает куда-то далеко за сугробы, за деревья, в глубь парка. Белая, закудрявившаяся от мороза меховая шапка, белые брови и ресницы и заиндевевший шарф под подбородком делают его похожим на елочного деда-мороза с голубой -голубой глазами и красными щеками. Юноши вспоминают о елке.

— Отправимся! А то поздно уже, — говорит Мазин.

— Постойте! — требует Сева. — Давайте закроем глаза, помолчим и позднее сходу скажем, кто как чувствует: увидим мы еще Сергея Николаевича или нет?

Юноши прочно зажмуривают глаза и секунду напряженно молчат, позднее сходу, как по команде, радостно выпаливают хором:

— Ну, тогда — ура. За елкой! Пошли!

— Стойте! А по поводу Мити, и Генки, и Степана Ильича, и тети Оксаны как же? — задаёт вопросы Саша. Юноши снова зажмуриваются:

— Увидим! Кроме этого увидим!

— Эх, вот счастье было бы! Скорей бы только нам победить Гитлера! Тогда все у нас будет: и школа будет, и Сергей Николаевич, и Митя, — мечтает вслух Васек.

— И папа твой приедет, и мой папа, и Лидин…

— И мои мелок мелка приедут, — нежно улыбается Саша.

— Да они уже выросли, твои мелок мелка, они на данный момент уже огромные, — убежденно говорит Одинцов. — Ты их и не выяснишь, пожалуй!

— Нет, что ты! — пугается Саша. — Я всех выясню… Я бы их через много-много лет выяснил, если б они помимо этого ветхие были!

— И вправду, юноши, думается, как будто бы бы годы прошли с того времени, как нас родители на Украину провожали, а всего лишь пара месяцев. Вот необычно! — удивляется Сева.

— Какие конкретно конкретно пара месяцев! Мне самому уже сто лет стало, — уверяет Мазин.

— Мне кроме этого! — подхватывает Петька. — Сто лет, а ума нет!

— Хватит! Замерзнем! Пошли за елкой! — торопит Васек.

Голубые сумерки уже окутывают дома и улицы, в то время, в то время, когда, запрягшись в санки, мальчики привозят в школу срубленную елку Зеленые мохнатые ветки, распластавшись по обеим сторонам, с негромким шелестом заметают снег; сзади, придерживая густую вершину, идут Нюра и Лида.

— Куда это махину такую приволокли? — удивляются санитары.

— У нас в школе неизменно такая была! — с гордостью отвечают усталые юноши.

ПЕРЕД НОВОЙ РАЗЛУКОЙ

Новый год вошел в небольшой город без праздничного шума, как негромкий гость, и, без оглядки на то, что в зданиях было сурово и невесело, в каждой семье встретили его с надеждой и за скромным ужином подняли бокалы за победу. За тех, кто на фронте.

Прошло пара месяцев по окончании нападения гитлеровцев. В города и села приходили извещения о героической смерти наших бойцов. Матери оплакивали сыновей, сестры — братьев, жены — мужей, а несметные полчища врагов все шли и шли, заливая кровью нашу землю…

Они рвались к сердцу нашей страны — к Москве. Целый народ поднялся на борьбу с врагом.

В тылу люди работали с удвоенными усилиями и жадно ловили сообщения с фронта.

По окончании каждого урока географ Костя доставал из кармана свернутую в трубку газету и, показывая по карте места, где шли битвы, читал утреннюю сводку.

в один раз Костя прочел ребятам про подвиг юной партизанки Тани в селе Петрищеве.

Мужество и стойкость комсомолки Тани, ее гордое презрение к озверевшим врагам потрясли ребят.

Слушая Костю, любой из них мысленно ставил себя на место данной девушки-героини, любой хотел быть с ней рядом. защищать ее, бороться вместе с ней до конца.

Прочтя очерк, Костя запрятал газету в карман и долго холил по комнате, позабыв и об уроке и о ребятах.

С этого дня Костя как-то изменился. Голубые глаза его частенько туманились внутренней тревогой. Иногда среди урока он доходил к окну и, щурясь от белизны снега, нетерпеливо сказал:

— Придет же весна когда-нибудь.

В данный самый момент же, обрывая себя, быстро возвращался к занятиям.

Время на Костиных уроках шло незаметно. Задавая вопросы заданное, Костя в обязательном порядке ставил отметку. Юноши учили добросовестно, и все отвечали на превосходно.

Тетрадь отметок Костя держал у себя.

в один раз, просматривая ее, он покачал головой и фактически с огорчением сказал:

— Что это у вас все превосходно да превосходно?

— А разве это не хорошо? — захохотала Лида Зорина.

— Пожалуй, что и не хорошо. По таким, отметкам я никак не могу узнать, где ваше не сильный место. Неужто уж так хорошо все понимаете? Необходимо будет назначить диагностику.

— А ты бы не давал предупреждение. Костя, что будет проверка, — советовал ему Одинцов.

— Нет, отчего же? Подготавливайтесь. Какой же сущность в том, чтобы вы ошибались!

Костя много раз, как бы вскользь, сказал о том, что к весне их занятия должны быть окончены.

Как-то к Трубачевым забежала Таня. Она частенько видела Костю в райкоме комсомола.

— Затосковал ваш Костя, на фронт просится. Весной, верно, уйдет.

Васек и Саша опечалились.

— Анатолий Александрович весной, предположительно, кроме этого уедет Он заявил, что его с комсомольцами в колхоз пошлют работать. Останется у нас одна учительница, — озабоченно сказал Васек.

— Весной много воды утечет, — пошутила Таня и, набравшись воздуха, начала прощаться.

— Опять надолго уходишь? Ты совсем забыла нас! — с обидой сказал ей Васек. Таня обняла его:

— Никогда не скажи так. Я так как обучаюсь и работаю, боевую подготовку прохожу!

— Это для чего же тебе понадобилось? — строго задала вопрос тетя Дуня.

— Мало ли для чего! Многие комсомолки проходят…

Васек с уважением посмотреть на Таню. Таня заметила его взгляд и за — смеялась.

Васек представил себе, как она марширует, и кроме этого захохотал.

— Ну, не забыли еще свои смешки-пересмешки? — добродушно пошутила тетя Дуня.

— Нет, не забыли, — ответила Таня, но смех ее неожиданно умолк.

Она быстро встала и отправилась к двери. На пороге взглянула назад и нежданно шепотом сказала:

— А та партизанка в селе Петрищеве была наша, столичная, комсомолка — Зоя Космодемьянская.

ПОДНОСЧИК СНАРЯДОВ С 4-й БАТАРЕИ

Не обращая внимания на то что стоял уже март и время от времени через снежные облака пробивалось солнце, погода была морозная, резкие ветры наметали по обеим сторонам улиц сугробы. В не защищенных заборами дворах люди, выгадывая более мелкий путь, протаптывали новые дорожки, похожие на кривые улицы и переулки. Иногда откуда-то из парка на небольшой город налетала снежная метель и в двух шагах прятала от человека привычное крыльцо. А то из белых туч начинал падать на землю негромкий, кроткий, ласковый снежок; он ложился на шапки, воротники и волосы в данный самый момент же таял от близости человеческого тепла.

В один из таких дней в госпиталь привезли тяжелораненых.

Васек вместе с ребятами стоял во дворе и замечал, как санитары с опаской выносят из машины носилки, как старшая сестра в халате и теплом платке, озабоченно хлопочет, распределяя раненых по палатам. Нина Игнатьевна не разрешает ребятам помогать, но они стоят наготове, украдкой поправляют сбившиеся одеяла, открывают пошире двери, провожают каждые носилки. Им хочется сказать раненым какие-то утепленные слова, дотронуться до чьей-то бледной руки, выразить сочувствие, ласку.

— Вы не опасайтесь, вы поправитесь. У нас хорошие доктора, — выскакивая во двор без пальто, шепчет Нюра бородатому пожилому красноармейцу.

За пожилым красноармейцем санитары выносят из машины носилки с молоденьким бойцом, фактически мальчиком. Юноши замечают на бледное безусое лицо, на запекшиеся от жара пухлые губы, жадно хватающие морозный воздушное пространство, на втянутые щеки с лихорадочным румянцем. Голова раненого в расстегнутой шапке с ушами беспокойно съезжает с подушки, глаза в беспамятстве блуждают по сторонам. Юноши подходят ближе. Васек идет рядом, поддерживая носилки.

— Отойди, отойди — сестрица рассердится! — хмуро шепчет санитарка.

Васек нехотя отходит. Раненый поворачивает голову, его неспокойный взгляд провожает мальчика и упирается в высокие сугробы, наметенные около крыльца. Мягкие снежинки тают на его тёплых щеках, оставляя мокрые следы.

— Товарищ комбат… Это я, Вася Кондаков… Товарищ комбат! — неожиданно жалобно окликает раненый, приподнимаясь с подушки.

Старшая сестра быстро подходит к санитарам:

— Бредит… Несите скорей!

— Он не легко ранен? В какую палату? Что с ним? — допытываются у взрослых юноши.

— Не мешайтесь тут! — злится Грозный. — Где не имеете возможность оказать помощь, там не мешайтесь.

Мальчики и девочки идут за школьным сторожем в его каморку, усаживаются на сундуке, покрытом цветным половиком.

— Комбат… Кто это комбат? — встревоженно задаёт вопросы Лида.

— Комбат — это командир батареи, да, Иван Васильевич? — говорит Коля Одинцов, вопросительно взглядывая на Жёсткого.

— А он сам — Вася Кондаков, — шепчет Нюра.

— Хоть бы узнать, что у него! — вздыхает Сева.

— Нина Игнатьевна сама еще не знает. Позднее вероятно будет задать вопрос, — говорит Саша Булгаков. — Посидим тут самую малость, а по окончании обхода врачей спросим.

— Нечего тут сидеть, идите по зданиям. — вмешивается Грозный. — Ты что в одном платье выскочила? — нападает он неожиданно на Нюру. — Где твое пальто. Наряжайтесь сейчас же и идите по зданиям!

— Да мы только определим об этом Васе! — требует Лида.

Но Иван Васильевич выпроваживает их из госпиталя:

— Идите, идите! Не до вас тут.

Васек и его товарищи нехотя уходят.

Снег делается гуще, но юноши не подмечают, что на воротниках и шапках у них возрастает белый мех.

— Почему он так крикнул: Товарищ комбат… Это я, Вася Кондаков…? — задумчиво вспоминают они.

А в палате для тяжелораненых лежит комсомолец Вася, подносчик снарядов с 4-й батареи. Ему чудится, что он стоит на коленях около огромного ящика, похожего на портсигар, и старательно очищает ветошью снаряды от масла. Около обширно раскинулось снежное поле, от белизны его саднит в глазах, мороз цепко держит пальцы.

Батарея готовится к бою. Прикрытые белыми, накрахмаленными морозом полотнищами, невидимые для глаз врага, орудия сливаются с волнистыми холмиками сугробов.

Два дня стоит в открытом поле 4-я батарея. Ее задача — прикрывать фланг нашей обороны.

В накинутом на плечи поверх шинели маскировочном халате рядом от Васи стоит командир батареи, замечает в бинокль на показывающийся на большом растоянии заснеженный овраг, по которому фашисты скрытно и нежданно смогут перебросить танки. Но чуть танки начнут выползать на открытую местность, батарея встретит их огнем. Комбат показывает на край оврага и, улыбаясь, говорит Васе:

Вот тут-то мы их и встретим!

…Вася сбрасывает одеяло и тревожно всматривается в угол палаты. В его воспаленном мозгу проносятся картины недавнего боя. Он видит спокойное, строгое лицо комбата, неожиданную открытую улыбку на его губах и ответственные серые глаза под тёмными бровями. Он видит, как комбат обходит орудия, привычной шуткой подбадривая людей и контролируя готовность к бою.

С таким командиром в самое пекло полезешь — и душа не дрогнет, — говорят о нем бойцы.

Не в в первый раз видится 4-я батарея с фашистскими танками.

Ну как, юноши, устроим фашистам фейерверк? — звучно шутит комбат.

Устроим, товарищ комбат! — бодро откликаются бойцы.

Шутка перебрасывается от орудия к орудию, смягчает твёрдые лица. И неожиданно все настораживаются.

с далека, вначале приглушенно, позднее уже явственно, слышится железный скрежет. Окутанный снежной пылью, из оврага медлительно выползает первый танк. Закрашенная белой краской броня его с фашистским крестом фактически сливается со снегом. За железной спиной первого танка движутся другие.

Расчеты без движений застыли у орудий.

По фашистским танкам, батарея, беглый пламя! — звучно командует комбат.

Бронебойные снаряды, с визгом ударяясь о броню, выбивают искры. Подбитый танк вспыхивает броским пламенем.

И фактически одновременно с этим тяжелый удар фашистского снаряда обрушивается на одно из орудий батареи. Вася видит рядом бесформенную груду железа, торчащие из снега колеса, залитые кровью шинели и маскировочные халаты.

Из оврага, разворачиваясь в сторону батареи и прикрываясь от снарядов толстой лобовой броней, приятель за другом ползут танки.

Пламя! — слышится голос комбата.

Бушующее пламя растекается по полю желтыми и голубой языками…

— Горят, гады! — торжествующе кричит Вася.

Старшая сестра ласково укладывает его на подушку, смачивает мокрым полотенцем лоб:

— Успокойся, голубчик, успокойся, Кондаков.

Но Вася не слышит ее голоса. Он лихорадочно подает снаряды. какое время идет бой? Из оврага ползут новые и новые танки. Жерла их орудий выбрасывают языки пламени, глухие удары потрясают батарею. Со свистом летят острые брызги осколков. Люди падают.

Лобовая броня не выручает железных чудовищ. Уже огромные костры пылают на изрытом поле. Дым застилает край оврага и покореженные груды железа.

Но на 4-й батарее остается только одно орудие.

Рядом от него с грохотом обрушивается чёрный столб земли. На Васю не легко валится тело убитого бойца. Рядом надает другой.

Наводчик и заряжающий выбыли! — кричит Вася.

Комбат быстро наводит орудие на танк.

Вася окидывает взглядом разрушенные орудия батареи.

Нас осталось только двое! — снова кричит он.

Достаточно! — резко бросает комбат. — Снаряды. Пламя.

Орудие содрогается от выстрелов.

Имеется, готов! — с азартом кричит Вася.

Девушка с карими глазами

На поле боя остается только один сохранившийся танк. Он упорно ползет к батарее. Из его орудия вырывается мелкий пламя.

Комбат выхватывает из рук падающего Васи снаряд…

Ночь идет… Старшая сестра ни на минуту не оставляет тяжелораненого. Иногда Вася затихает, жадно выпивает из кружки поданную ему воду, внимательно всматривается в склонившееся над ним лицо Нины Игнатьевны. Позднее в его затуманенном мозгу снова появляются какие-то воспоминания… Вот он лежит на снегу, прикрытый шинелью комбата. Но где же сам комбат?

— Остановил или не остановил он танк? — строго задаёт вопросы Вася, обводя глазами притихшую палату.

Близилась весна. Дни шли за днями. Трудовые будни, заполненные тревожным ожиданием писем от родных, сообщениями с фронта, не давали людям возможности опомниться, поразмыслить о себе. А весеннее солнце уже золотило палисадники, обрызгивало веснушками юные лица и приводило к невольным у взрослых.

Небольшой город оживал. Каждый день дальние поезда привозили новые семьи. Люди, не ожидая конца войны, жадно тянулись к своим углам; с вокзала шли матери с детьми. Стучали молотки, отбивая доски у забитых, пустых домов, на заборах висели запыленные в поездах одеяла и зимняя одежда.

Юноши жили в радостном ожидании своих родных. Занятия их шли своим чередом, но любой раз кто-нибудь приносил волнующую новость.

Возвратились родители Нюры Синицыной, приехала с детьми мать Саши Булгакова.

Особенно обрадовал всех приезд Сашиной семьи. В данный дни помимо этого простые занятия были нарушены. Взволнованный Саша Булгаков заблаговременно сказал ребятам об этом событии, и в назначенный срок, за два часа до прибытия поезда, все, как один, товарищи уже прохаживались по перрону, окружая тесной кучкой сияющего, весёлого Сашу.

— Идет! — кричал неожиданно кто-нибудь, завидев на дальних дорогах серый дымок. — Сашка, идет!

— Где, где? — кидался на голос Саша.

— Не идет — так придет! — рукоплеща его по плечу, успокаивал Мазин. — Приедут уж на данный момент, не опасайся!

К приходу поезда на перроне собралось много народу, но юноши проталкивались к каждому вагону, и, в то время, в то время, когда в широкой двери мелькнула гладко причесанная голова женщины, тревожными глазами разыскивающей своего сына, громкие, торжествующие крики оглушили присутствующих:

— Тут! Приехали! Вот они!

Саша заторопился, неловкий, растерявшийся в толпе. Товарищи протолкнули его вперед. Лида и Нюра ринулись за ним, удерживая кучку людей, давивших с боков:

— Разрешите войти, разрешите войти… Он к своей маме… Это его мама.

Семья казалась огромной. И люди с сочувственными улыбками замечали на молодую еще женщину с мокрым от слез лицом и на мелок мелка меньше, каковые висли у Саши на шее и заполняли весёлым щебетанием перрон.

— Юноши, принимайте вещи!

Товарищи шумно выгружали из вагона узелки и корзинки, по очереди доходили к Сашиной матери.

— Батюшки! Выросли-то как! — сказала она, обнимая каждого из них и поглаживая косички девочек. — Милые вы мои!

А Саша, почувствовав себя снова главой семьи и хозяином, звонким, окрепшим голосом отдавал распоряжения товарищам:

— Юноши, берите что потяжелее. Васек, держи Витюшку! Валерка, иди с Мазиным… Нюта! Эх, и огромная же ты стала. Русаков, тебе узел нести… Мама, давай руку!

Шествие занимало целый тротуар. Люди переходили на мостовую, чтобы уступить дорогу приезжим. Васек нес Витюшку. Кроха прочно обнимал его за шею и, не смолкая, что-то сказал, прерывая свой лепет продолжительными, пронзительными гудками. Заглядывая в чёрные Витюшкины глаза, круглые, как у Саши, Васек с нежностью прижимал к себе малыша. Мазин, нагрузившись узелками и корзинками, гордо шел впереди. громыхая огромным чайником. Девочки жались к Сашиной матери, наперебой говорили ей что-то, а Саша, возвышаясь над сестрами круглой бритой головой, шагал во главе своей семьи, ведя за руку Валерку.

Дома у Булгаковых Лида и Нюра уже навели комфортный порядок. Комнаты стали такими же, как раньше, только детские кроватки с полосатыми матрасиками были покрыты газетами.

Мать, остановившись на пороге, низко поклонилась родным стенкам своего ветхого, обжитого угла. Витюшка заковылял к ящику с игрушками. Юноши без звучно поставили на пол вещи.

— Вот наш дом! — без шуток и торжественно сказал Саша. Позднее сияющими глазами обвел всех своих мелок мелка меньше: — Выросли-то как. Юноши, а мы еще думали, кому собирать лом и бутылки! Вот они, работнички. Я Нютку своим бригадиром сделаю! — Саша, смеясь и тормоша озадаченных ребятишек, повторял: — Работнички! Работнички!

Нютка, в ситцевом платьице с голубыми горошками, с ямочкой на подбородке и сметливыми глазами, с готовностью кивнула головой:

— Лом — это все железное… Да, Саша?

— Да, да… Я все тебе поведаю. Железное, медное — все нужно… В соседнем дворе много детей. Вот соберитесь дружно и обойдите квартиры — у каждой хозяйки что-нибудь найдется. Может, и Валерку будешь с собой брать? — глядя на подросшего братишку, сказал Саша.

— Да они еще малыши совсем!

— Ну, Валерка, пожалуй, еще мелок, — согласился Саша, — а эти мелок мелка уже выросли. Любой должен работать — вправду, Нюта?

— Вправду, — без шуток ответила брату Нюта.

Саша обхватил обеими руками своих сестер и братьев.

— Они отправятся! Они будут работать! — повторял он, глядя на мать мокрыми чёрными глазами.

— Само собой очевидно, Сашенька! Самое это дело для них! Что зря по двору бегать.

— Правильно, Саша! — поддержал и Одинцов.

Родители Нюры Синицыной приехали тихо.

— Почему ж ты нам ничего не сказала? Мы бы их встретили! — удивились юноши.

— Да так как-то… Папе с работы машину дали, — тихо ответила Нюра.

Забирая свои вещи от Лиды, она неожиданно начала плакать. Лида кроме этого начала плакать.

— Как хорошо мы жили совместно! Как скучно на данный момент будет!

— Да вы что, с ума сошли обе? — захохотала Лидина мать. — Так как к Нюре папа и мама приехали! Я бы на ее месте бегом домой бежала… Разве ты им не рада, Нюра?

— Нет, что вы, я рада! Только мы с Лидой привыкли уже совместно быть.

Девочки еще раз обнялись. Нюра ушла. Но ребятам не пришолся по нраву такой приезд своих своих родителей их подруги.

— Мы так как Нюре как братья на данный момент, совместно на Украине были… Что ж, они помимо этого видеть нас не хотят? То ли дело Сашина мама! Мы у нее как свои!

— Может, Нюра сама виновата в этом? Не сказала им ничего, скрытничает — вот они нас и не знают, — с опаской заметил Саша.

— Ну нет! Нюра не скрытничает, а просто родители у нес какие-то неправильные! — с жаром сказал Петя.

— Ну да! — улыбнулся Мазин. — Чудные какие-то. Я не забываю, они один раз на праздник в школу пришли. Он толстый, небольшой, а она огромная, в шелковом платье, шуршит идет. Чудные!

— Прекрати, — нахмурился Васек. — Вам лишь бы погоготать лишний раз! Ну как тебе не стыдно, Мазин!

— И грубо говоря нечего нам тут разбирать за глаза! — рассердился Одинцов. — Верные родители, неправильные — не наше дело!

— А что если Нюра сама не захотела, чтобы мы к ней пришли? Необходимо бы прямо спросить у нее, — без шуток сказал Сева Малютин. — Или это кроме этого не наше дело?

— Возможно, у нее что-нибудь дома неладно? — предположил Одинцов.

Мазин решительно махнул рукой:

— Все равно. Пока не жалуется — не наше дело! Я бы голову оторвал тому, кто без спросу влез в мои дела. Пожалуется, скажет — тогда и разбирать будем.

— Верно, Мазинчик! Вот умник! — расхохотались юноши.

— Умник! Умник! Молодец мальчик! — рукоплеща Мазина по плечам и поглаживая по голове, шутил Петя Русаков.

— За один раз все решил! Сходу по всем вопросам высказался!

— Само собой очевидно! А что тут долго цацкаться! — отбиваясь от товарищей, кричал Мазин. — Малютину только попадись у него любой вопрос к небу, как тянучка, прилипает. Я его знаю!

Сева Малютин кроме этого смеялся, но, уходя, безрадостно сказал Трубачеву:

— А все-таки у Нюры не хорошо на душе. И, что бы вы ни говорили, я это чувствую.

— Какое же время года вы любите больше всего? — задаёт вопросы у ребят Анатолий Александрович.

Он идет без шапки. Весенний ветер развевает его серебряные волосы, румянит помолодевшие щеки. Юноши, подпрыгивая, забегают вперед, ноги их скользят по мокрой земле, глаза щурятся от солнца.

— Мы все любим! В то время, в то время, когда приходит зима, думается, что это самое отличных показателей, а в то время, в то время, когда в осеннюю пору отправишься в лес, то думается, что наилучшее — это осень! — весело говорит Васек.

— А весной — весна. А летом — лето. Мы все любим! — шумно подхватывают юноши.

— А я обожаю весну! — выпрямляя грудь и стремительным физкультурным движением откидывая в стороны сжатые кулаки, звучно говорит Костя.

Весна! Мокрая чёрная земля, залитая солнечным светом, изумрудная зелень озимых, освободившихся от последнего серого снега, мутные весёлые ручьи в колеях дороги…

— Юноши! Поставьте веху на повороте. Ну, кто стремительнее? Давайте снимем данный участок дороги!

Юноши с шумом несутся до поворота. Лида скользит и с хохотом падает на одну коленку. Петя острым ножиком подрезает голый куст. Мальчишки топчутся на повороте, втыкают в мокрую землю веху и, прижав к бокам локти, несутся обратно. Калоши и ботинки их заляпаны грязью, на засученных штанах сохнут серые лепешки глины. Юноши снимают калоши и обчищают их о мокрую прошлогоднюю траву.

И вы тут! И мы тут! — шарахаясь с дороги, кричит свора воробьев.

Буль-буль-буль! Тра-ля-ля! — сбегая с пригорка, захлебываясь, поет весенний ручей.

Как могло быть хорошо, если б не было войны, если б на сердце не давил тяжелый камень.

И, радуясь весне, люди с болью вспоминают о тех, кому, быть может, никогда уже не требуется будет слушать весёлую песенку ручья и греться под весенним солнышком.

Проклятье тебе, война! Нет пощады врагу! Не уйдет из этого живым тот, кто пришел убивать! Не будет он замечать в наше голубой -голубой небо, могилой станет ему наша земля!

— Юноши, у кого планшет?

Саша Булгаков ориентирует планшет и обозначает булавкой точку. Юноши планируют кучкой за его плечами, нетерпеливо подсказывают:

— Наводи визирную линейку на веху!

— Да я сам знаю! — отбивается от непрошеных советчиков Саша.

— Славные юноши! Просто жалко мне расставаться с ними! — улыбаясь, говорит Анатолию Александровичу Костя.

— В то время, в то время, когда уезжаете? — тихо задаёт вопросы тот, глядя, как юноши старатель — но отмеривают шагами расстояние до поворота.

— Скоро, — чуть слышно отвечает Костя.

Взрослые думают, что если дети не слышат их, то и не догадываются, о чем идет разговор. Но взрослые частенько ошибаются.

Участок дороги занесен на план. на данный момент вероятно еще нанести на план группу деревьев, но юноши стоят, сбившись в кучку, и не двигаются с места.

— Костя скоро уезжает! — шепчет товарищам Васек.

— Откуда ты знаешь? Разве он сказал? — встревоженно задаёт вопросы Петя, оглядываясь на Костю.

— Нет, он не сказал, но я знаю.

— И я знаю. Он последнее время контролирует все, что мы учили. А на данный момент нечаянно сказал: Пройдемся хоть по солнышку совместно… — безрадостно додаёт Сева.

— А я по лицу все вижу — мне и сказать не требуется, — вздыхает Нюра.

— Молчите только, пускай сам скажет, — предостерегает товарищей Одинцов.

— Эй, эй! Где вы там застряли? — весело окликает ребят Костя.

— Идите-ка сюда, юные люди! — кличет Анатолий Александрович. Он стоит около большой березы и, согнувшись, разглядывает что-то на ее стволе.

Юноши кидаются на зов.

— Посмотрите-ка, у березы уже началось сокодвижение. Вот тут какой-то любитель уже провертел дырочку в стволе и лакомился березовым соком. Жаль дерево. Это весенние слезы, так называемый плач растений. В этом соке, не считая воды и минеральных солей, имеется еще сахар.

Юноши поочередно прикладывают губы к березовому стволу. Мазин, крякнув, выпивает долго, не отрываясь.

— Я в далеком прошлом любитель этого сока, — говорит он, обтирая ладонью губы.

Маленькая экскурсия выходит на поле. Всходы озимых стелются по земле ярко-зеленым бархатом.

Анатолий Александрович, низко склонясь над всходами, с опаской приподнимает с земли узкие побеги…

К обеду юноши возвращаются в город. Прощаясь, Костя протягивает каждому по очереди руку.

— Скоро я скажу вам один секрет, — говорит он, сияя голубыми, чуть выпуклыми глазами.

Эх, Костя, какой секрет вероятно предохранить от ребят! К тому же сам относительно недавно был школьником!

— На прошлом уроке мы писали Историю Пети Ростова… — Екатерина Алексеевна положила на стол пачку тетрадей.

Как правило каждое изложение читалось вслух в данный самый момент же сообща обсуждалось. Юноши приготовились слушать.

Екатерина Алексеевна с особенной любовью относилась к занятиям по родной литературе. Эти уроки были для нее отдыхом, а для ребят — огромным удовольствием.

В то время, в то время, когда дежурный, поглядев на часы, заявлял, что урок кончен, юноши начинали просить:

— Еще самую малость… хоть десять минуточек…

А сама Екатерина Алексеевна удивлялась:

— Разве уже кончен? Что-то очень скоро!

Время для уроков распределялось так. Вначале шел тяжёлый урок — арифметика. Юноши подолгу простаивали у доски, решая задачи и примеры.

Одолевая простые дроби, юноши честно трудились дома и в классе, но частенько какая-нибудь задача ставила отвечающего в тупик. Екатерина Алексеевна нервничала, снова возвращалась к пройденному материалу. Об этих занятиях она сама с горечью сказала: Арифметика у нас идет так: движение вперед — два назад!

Вторым уроком обыкновенно был русский язык. Разбор по частям речи давался ребятам легко, диктанты радовали учительницу. Но самым любимым уроком было литературное чтение. Екатерина Алексеевна читала ребятам отрывки из произведений великих русских писателей. Она пробуждала в них интерес к чтению, и юноши, с трудом добывая книги, зачитывались по ночам. Изложения писались не частенько, и разбор их неизменно проходил очень оживленно.

Екатерина Алексеевна только раскрыла первую тетрадь, как в дверь кто-то постучал, и в комнату вошел Костя.

— Простите, Екатерина Алексеевна! Не вовремя я к вам, но… — он развел руками и поглядел на ребят, — так уж нескладно вышло. Пришел со своими ребятишками проститься, сейчас уезжаю. Необходимо им напутственное слово сказать. Вы уж простите, пожалуйста!

Юноши быстро поднялись с мест, растерянные, огорченные. Костя извлёк из-за пазухи смятый учебник географии и захохотал:

— Ну вот, все утро эту книжку с собой таскаю. Хотел раньше забежать, да не удалось.

— Костя, в то время, в то время, когда ты уезжаешь? Костя, куда ты? — переживали юноши.

— Подождите, вопросы позднее. Вначале деловая часть. — Он перелистал учебник. — Вот, Екатерина Алексеевна, прошу и вас учавствовать. Программу пятого класса по географии мы не закончили. — Костя поднял указательный палец и посмотреть на ребят: — При громадном жажде юноши смогут и сами докончить курс, в книжке тут все имеется и очень ясно изложено. А если вы еще мало им поможете, то они полностью справятся с оставшимся материалом.

— Ну, а как остальные занятия? Как идет история, арифметика, русский?

— История и русский язык меня не тревожат, а с арифметикой придется, пожалуй, повозиться. Ну ничего, справимся! — бодро закончила Екатерина Алексеевна.

Костя взял обеими руками ее руки и прочно пожал. Позднее повернулся к ребятам:

— До свиданья, юноши! Уезжаю на фронт!

Под вечер этого дня небольшой город провожал на фронт своих комсомольцев. В новом военном обмундировании, статные, ловкие, они шли но улицам, четко отбивая движение.

броские юные лица их были твёрды и непреклонны.

Люди стояли на тротуарах, негромкие, торжественные, как на огромном параде. В толпе не разрещаеться было выяснить матерей и сестер комсомольцев, уходящих на фронт, — в данный час все женщины были матерями и сестрами. Отдавая Отчизне самое дорогое, они замечали вслед уходящим сухими, строгими глазами.

Над городом росла и ширилась песня, слова ее запоминались навеки:

…Идет война народная, священная война…

Рядом с комсомольцами по обочине мостовой шагала подрастающая армия ребят. Шли сборщики лома, бутылок, друзья и ассистенты семей красноармейцев, юные санитары и санитарки, работающие в поликлиниках, шли младшие братья комсомольцев — пионеры.

В ветхих костюмчиках, в заштопанных и пропыленных от работы курточках, они шли, поражая сбереженными в чистоте, отглаженными красными галстуками.

Среди этих ребят шагали Васек Трубачев и его товарищи, они старались протиснуться ближе к той шеренге, где шли Костя и Миша.

Васек сел на стул и, уронив на колени шапку, глубоко задумался.

Жизнь стала похожа на большого колючего ежа — с какой стороны ни коснешься, все колется. В то время, в то время, когда приходило письмо от отца, Васек радовался ему и, глядя на привычный почерк, думал: жив. В то время, в то время, когда же начинал высчитывать, сколько времени шло письмо, радость снова сменялась тревогой: тогда был жив, а что-то на данный момент?

Прошло пара месяцев с того времени, как он в последний раз на вокзале обнимал отца, а всего, что пережито за это время, хватило бы на годы… какое количество хороших людей было с ним рядом! Он слышал их голоса, видел дорогие лица, всей душой тянулся к ним и горько оплакивал тех, кого уже не было в живых.

Но человек не проходит бесследно — любой из тех, кого он знал и обожал, оставил в его душе глубочайший след и живую память. Так ушли из его жизни далекие украинские друзья, ушел Сергей Николаевич, Митя. Ушел голубоглазый географ Костя… И еще не успокоилось сердце, как за Костей ушла Таня. Куда она ушла?

Поздней ночью сонного подняла его с кровати тетя Дуня и тихо шепнула:

— Таня уходит… Простись, Васек!

Васек быстро поднялся, протирая глаза. Таня стояла перед ним в шинели, прочно стянутой ременным поясом, из-под новенькой пилотки блистали ее карие золотистые глаза.

— Таня! Куда ты? Таня. — Васек обхватил руками ее жёсткую шинель. — Куда ты? Куда? — бессвязно задавал вопросы он, уже угадывая сердцем ответ.

Таня знала и обожала его мать, его отца. Она жила ними, она хранила вместе с Васьком память о весёлых днях его детства. А на данный момент она стояла рядом, в шинели и пилотке.

Ваську казалось, что он уже видит связку гранат за ее поясом. Ему представились непроходимые тропы в глухом, незнакомом лесу. Он неожиданно понял, куда она идет, и душа его смирилась…

Они сидели долго без слов. Позднее Таня, как бывало раньше, уложила его в кровать, прочно укутала одеялом:

— Поклонись отцу, Васек… Родные вы мне… Вот возьми от меня на память.

Она вынула из кармана мягкий, пушистый сверток. Развязала зубами узелок, положила на одеяло толстую девичью косу… И ушла…

В его сердце прибавилась новая тревога, новая боль — человек не уходит бесследно.

Относительно недавно тут жил Саша. Они совместно возвращались из госпиталя, совместно учили уроки и, засыпая, делились между собой всеми своими горестями. Чтобы не мешать им, тетя Дуня переселилась в небольшую комнатку, где раньше жила Таня. И мальчики допоздна засиживались вдвоем, в дружеской откровенности облегчая свою тревогу, утешая друг друга и мечтая совместно о возвращении родных. на данный момент Саша ушел… Маленькая квартирка опустела… Дорогой, заботливый Саша как как будто бы бы унес с собой теплый уют их дома. Он так умело и хлопотливо прибирал комнату, заставлял Васька мыть посуду; они совместно варили суп и к приходу тети Дуни подогревали чайник. Саша неизменно знал, что кому нужно, и трогательно волновался обо всех. В то время, в то время, когда они оба вечером возвращались домой, он не ложился спать, поджидая тетю Дуню.

Девушка с карими глазами

— Ты знаешь, она за день так натопчется, что по ночам стонет, — озабоченно сказал он. — У нее болят ноги. Необходимо ставить их в таз с горячей водой, это очень сильно оказывает помощь.

И, убедив тетю Дуню опустить ноги в таз с водой, он радовался, в то время, в то время, когда она, вздыхая, сказала:

— А ведь и правда оказывает помощь, Сашенька. Благодарю тебя, деточка моя!

У Саши набралось тут столько дел, что, торопясь к своим, он никак не мог уйти и все поучал Васька:

— Ты комнату утром прибирай. А посуду мой, в то время, когда поешь. А придешь вечером — и сходу ставь воду. Тете Дуне не легко, она уже старенькая… И вот еще что, Васек, — Саша понижал голос, — ты заглядывай в ее комнатку перед сном. Она все шьет что-то и засыпает сидя. Необходимо негромко разбудить ее и свет погасить, а то, знаешь, мало ли что…

— Да откуда ты знаешь, что она засыпает?

— Да я ее будил много раз. Ты не забывай этого, Васек…

В последний вечер перед приездом Сашиных родных мальчики долго не ложились. Тетя Дуня кроме этого сидела с ними и частенько вздыхала.

— Заскучает на данный момент мой-то, — сказала она, посматривая на Васька, и тихо, не не смотря на то, что обидеть племянника, добавила: — И мне, старуха , без тебя, Сашенька, скучно будет.

— Я буду приходить к вам. Мы с Васьком никогда не разлучимся, — утешал ее Саша.

— Жизнь огромная — ан и разлучитесь. Кончите школу, разбредетесь кто куда… А кем же ты будешь, Сашенька? Какую профессию себе мечтаешь, сердечный такой?

— Я? — Саша густо покраснел, смутился. — Я преподавателем буду. Если, само собой очевидно, смогу… если примут меня!

— Само собой очевидно! Я бы хотел… А если не примут меня, тогда уж… — Чёрные глаза Саши сделались грустными, он с опаской пожал плечами. — Тогда уж хоть на ученого какого-нибудь выйду…

— На ученого? — Васек звучно расхохотался. — Чудак! Хоть на ученого… Так так как ученым тяжелее стать, чем преподавателем!

Тетя Дуня кроме этого улыбнулась:

— Что это ты, Сашенька, ученого к преподавателю приравнял?

— Я и не приравнял! Вовсе не приравнял! Ученым любой вероятно. Для этого только книги и голова нужна. Обучайся, обучайся — и будешь! А вот преподавателем — это не каждый. Преподаватель все понимать должен: и наказывать зря не разрещаеться, и прощать не разрещаеться зря… Ну, мало ли чего необходимо,

Данная книга охраняется авторским правом. Отрывок представлен для ознакомления. Если Вам понравилось начало книги, то ее вероятно приобрести у нашего партнера.